– Иногда доктор играет, иногда кто-нибудь из пациентов.

– А мне можно поиграть?

– Это я не знаю. Нужно спросить доктора.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем. Так всякая ерунда.

– Не хочешь сказать? Тебе неприятно об этом говорить?

– Да, неприятно, потому что я думала о деньгах.

– Ты не должна пренебрегать никакими мыслями.

– Но это неважно, это бессмысленно. Можно уточнить потом.

– Что уточнить?

– Гонорар, который я должна уплатить Зое.

– Ты думала об этом все время, пока шла сюда?

– Да, пожалуй. А нельзя сделать так, чтобы я видела вас? Вы где-то сзади...

– Нет, это ненужно. Деньги... К ним относятся как к сексу - с такой же двойственностью, осторожностью и ханжеством. Массаж пошел тебе на пользу, лицо как персик. Ты любишь персики?

– Терпеть не могу.

– Почему?

– Их все хотят съесть. В детстве я боялась, что меня съедят.

Она подумал, что у нее слишком высоко открыты ноги, привстала на кушетке и поправила юбку. Снова легла.

– Мои дети любят персики, муж присылает им с Кавказа.

– Ты любишь своих детей?

– Не знаю. Иногда нет. Меня многое в них раздражает: их безделье, то, что они часто ссорятся друг с другом...

– Ты не была бездельницей. Ты много трудилась.

– Да. Мы с сестрой ходили по домам, собирали деньги и вещи для тех, кто был в ссылке, чинили эти вещи, стирали, упаковывали и посылали посылки. Мои дети слишком много тратят времени на игры.

– А твой пасынок тебя тоже раздражает?

– Нет. Я его жалею. Два года назад он пытался покончить с собой из-за несчастной любви. Стрелял в себя, ранил... Это было ужасно, потому что... Мне было очень жалко его.

– Ужасно только поэтому?

– Не только.

– Почему еще?

– Я не хочу говорить.

– Ты его любишь больше, чем пасынка.

– Нет, нет! Просто его отец смеялся над ним, очень жестоко.

– Как жестоко?

– Он сказал: "Даже застрелиться не можешь, как следует".

– Твой пасынок - способный юноша?

– Не очень. Учиться ему трудно, но ведь он вырос в провинции... А все-таки вы не могли бы сесть так, чтобы я вас видела?

– Ты хочешь меня видеть? Зачем?

– Просто трудно разговаривать, когда не видишь собеседника.

– Я не собеседник. Я - врач. Собеседником я буду вечером. Значит, твоя семья помогала большевикам?

– Да.

– Но ведь ты знаешь, что ваша революция сделана на немецкие деньги, что Ленин был немецким шпионом.

– Это неправда!

– Это знают здесь все.

– Так говорили летом семнадцатого в Петрограде в очередях, в трамваях, но это неправда.

– Ну вот видишь. Я говорю, на улицах говорили, а ты говоришь неправда.

– Потому что я точно знаю, что это неправда. Я один раз пришла домой, меня стали расспрашивать об обстановке на улицах, это было после июльского восстания. Вот тогда и говорили, что виновники восстания - тайные агенты Вильгельма, что они убежали на подводной лодке в Германию. Я была девчонка. Не понимала, что эти глупости повторять не следует, и очень смутилась, узнав...

– Узнав что?

– Это неважно. У меня болит голова.

– Ты боготворишь Ленина, как все коммунисты?

– Зоя сказала, что в книге, которую она читает, написано, что Иисус не умер, он ходил по миру и даже здесь есть место, где он бывал. Мне показалось, что Зоя не очень здорова.

– В некотором смысле она более здорова, чем многие другие, считающиеся здоровыми, люди.

– Мы сможем посмотреть то место, о котором говорила Зоя?

– Конечно. Но закончим нашу тему.

– У меня болит голова.

– Последнее. Значит, все-таки тогда даже ты, воспитанная в семье большевиков, повторила, что Ленин - агент Вильгельма.

– Я была глупой девочкой, а вот то, что правительство утверждало это и требовало, чтобы большевики отдали себя в руки правосудия - это была провокация. И один человек сказал, что Ленина юнкера до тюрьмы не доведут, убьют по дороге.

– Кто был этот человек?

– Неважно. Бессмысленно называть его. Я устала.

– Хорошо. Закончим.