Шрифт:
– Что такое психоз?
– Мм... Если очень приблизительно: психоз - это тяжелый отказ от желаний, связанных с реальностью - мотивировка разрыва с внешним миром, это не только утрата реальности, но и замещение ее, например, галлюцинациями, фантазиями.
– Значит, у меня психоз. Я не знаю реальности. В которой живу, и у меня бывают галлюцинации.
– Не следует торопиться с выводами, мы только в начале пути. Будем пока считать, что у тебя невроз, хотя твои побеги, о которых ты мне рассказывала - это ведь тоже бегство от реальности. И все же я говорю о неврозе.
– Это менее опасно?
– Тяжелый невроз не уступает другому тяжелому заболеванию.
– А это правильно, что вы со мной так откровенны?
– Не знаю. Такое со мной случилось в первый раз, но все дело в том, что твое сопротивление очень сильно и еще... в другом.
– В чем?
– Видишь ли, моя задача состоит в том, чтобы твоя душевная жизнь срослась. Это происходит во время анализа и устранения, скажем, твоего сопротивления. Разложение симптомов и осознание вытесненного... останови меня.
– Разве для этого недостаточно гипноза?
– Гипноз - временное излечение, он не показывает сопротивления, поэтому я сочетаю анализ, внушение и гипноз. Гипноз необходим, потому что у тебя присутствует "военный синдром". У меня он тоже был, "на войне - как на войне".
– И вы мне можете внушить все, что захочется?
– О нет, далеко не все. Ведь ты личность. И личность - удивительная. Ты даже не осознаешь, какая ты редкостная драгоценность. Просто смотреть на тебя - это уже счастье. Ты похожа на мадонну Джорджоне, такая же длинноносенькая, тебе говорили об этом? Когда смотришь на тебя, замирает сердце.
– Поэтому вы весь день читаете газеты и журналы.
– Самозащита, обыкновенная самозащита. Хочешь еще раз обойдем площадь, я подробнее расскажу тебе о домах, вон в том бывал Гете, он, как всегда, был влюблен, а вон тот, коричневый - одна из самых старых аптек Европы, в витрине выставлены старинные банки ядов.
– Настоящих ядов? И их продают?
– О, нет, конечно. Просто склянки с названиями.
Возвращались в пролетке. Взяли, чтобы доехать до вокзала, но когда уже почти доехали, он сказал:
– Давай не на поезде, на поезде мы уже покатались.
– Я не возражаю, тем более, что в пролетке вам будет невозможно читать журнал.
– Ты хочешь, чтобы мы разговаривали?
– Да.
_ О чем?
– О ком. О вас.
– Не получится.
– Почему?
– Потому что это такая же уловка, как и сны.
– Вы сказали, что вы мне друг, друзья за искренность платят искренностью, за доверие - доверием. О какой уловке идет речь?
– Об уловке твоей болезни.
– Я не хочу больше говорить о моей болезни. Эти разговоры оставим для вашего кабинета, для сеансов, а кроме - пожалуйста, не напоминайте мне о ней.
– Хорошо. Но я скажу последнее: ты не должна презирать своей болезни, она твой достойный противник, часть твоего существа, в ней есть и ценное, и это ценное нужно извлечь из нее для твоей будущей жизни.
– Моя будущая жизнь? Иногда мне кажется, что для меня нет места нигде.
Он что-то сказал очень тихо.
– Что вы сказали, я не расслышала.
– Как говоришь ты - неважно. Важно другое: что бы ни случилось, ты всегда найдешь помощь здесь, у меня.
– В детстве я очень любила историю про льва и гладиатор, солдат когда-то в пустыне вылечил льву рану, и за это много лет спустя лев его не съел в Коллизее.
– Значит, я - лев, а ты - гладиатор, и твой хлеб и молоко то же самое, что излечение льва в пустыне. Я действительно был тогда как в пустыне, и мои душевные раны были очень глубоки. Я даже хотел покончить с собой, и если бы не ты, наверное, осуществил бы свое намерение, но когда появилась ты в каком-то необычайно красивом белом платье, я стал ждать твоих визитов, и естественно откладывать суицид со дня на день, ведь мне было всего двадцать пять.
– Платье было старое, мамаша перешила из своего...
– А вот твою сестру я совсем не помню, как она живет?
– Хорошо. У нее сын, она любит мужа, и он ее любит.
Ответила рассеянно, потому что была занята неожиданной мыслью.
Однажды в плохую минуту мать сказала: "Для тебя Иосиф - свет в окошке, а он, между прочим, подумывал, кого из вас двоих выбрать тебя или Анну, в семью-то надо было втереться. Кем он был?
– перекати поле".
Она научилась не запоминать злых слов матери, но однажды Иосиф сказал, будто в шутку.