б Издательство, в котором вышли первые четыре книги "Недр".

в Хранится у Т. Г. Винокур. Г. О. Винокур - автор сочувственных рецензий на "Достоевского и Гоголя" (см. прим. к этой статье в наст, изд.) и ПСЯ ("Печать и революция", 1924, № 4; ср. статью Винокура "Слово и стиль в "Евгении Онегине"".
– В сб.: Пушкин. М., 1941, стр. 160-162, 203). О рец. на ПСЯ Тынянов писал Винокуру 7 ноября 1924 г.: "Прочел с большим интересом Вашу рецензию обо мне. За тон благодарен; кое о чем нужно поговорить как о центральном. По вопросу об образе не согласен [...]" (см. также цитату из этого письма в прим. 16 к статье "Литературный факт"). Статья Тынянова "Пушкин" вызвала решительную полемику Винокура (см.: "Slavischc Rundschau", 1929, № 9; на русском языке - машинопись с авторской правкой - ЦГАЛИ, ф. 2164, оп. 1, ед. хр. 52).

Текст, предназначавшийся для публикации, остается пока неизвестным. Текст, сохранившийся в АК, представляет собой ранний, вероятно первый, вариант статьи. Поскольку поправки, предложенные Тыняновым Винокуру, сделаны по другому тексту, они нами не учитывались - кроме тех, которые устраняют одну очевидную ошибку, основанную на недоразумении: в псевдопушкинском стихотворении, о котором идет речь в 4-й гл. статьи, некоторые разночтения оказались результатом типографского брака, а не вмешательства Лернера, как думал Тынянов г; мы вынуждены были прибегнуть к конъектурам, поскольку в письме Тынянова к Винокуру от 13 января 1925 г. эти исправления сформулированы явно наскоро, бегло и, несомненно, подверглись бы редактированию. Другие конъектуры в публикуемом черновом тексте исключают относящуюся к упомянутому стихотворению столь же очевидную ошибку в подсчете стоп, которая не могла не быть замечена Тыняновым, Томашевским или Винокуром.

г Ср. об этом эпизоде в записных книжках Тынянова: "Новый мир", 1966, № 8, стр. 131-132. Неопубликованные записные книжки показывают, что после того, как возможность напечатать статью отпала, Тынянов предполагал вернуться к ее теме: пункт "Мнимый Пушкин" включен в перечень неосуществленных работ по частным вопросам под общим заглавием "Мелочи" (АК).

Публикуемый текст, с одной стороны, содержит положения (гл. 1), примыкающие к принципиальным историко-литературным взглядам Тынянова, а с другой - должен рассматриваться на фоне оживления пушкиноведческих изучений конца 10-х - начала 20-х годов. Из научной продукции этих лет прямое отношение к статье Тынянова имеют прежде всего книги Томашевского "Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения" (Л., 1925) и М. Л. Гофмана - "Пушкин. Первая глава науки о Пушкине" (Пг., 1922, два издания, ниже всюду цитируем второе). С последней Тынянов главным образом полемизирует - не касаясь, впрочем, основной для М. Гофмана проблемы канонического текста, - но имеются и точки соприкосновения. Полностью согласуется с точкой зрения Тынянова утверждение М. Гофмана: "[...] научное изучение Пушкина гораздо более выиграет от очищения Пушкина, от освобождения его подлинного текста от текста апокрифического, чем от обнаружения и приписывания Пушкину новых произведений". Относящийся к "Мнимому Пушкину" отрывок Томашевского как раз отмечает нарушение этого принципа в заметке Гофмана об апокрифическом окончании элегии "Ненастный день потух..." ("Пушкинский сборник памяти проф. С. А. Венгерова". М.-Пг., 1922); ср. об этом же: Б. В. Томашевский. Издания стихотворных текстов [Пушкина].
– ЛН, т. 16-18. М., 1934, стр. 1102; указание на ошибку М. Гофмана см.: Метатель бисера [Н. Лернер]. Пушкинисты и их открытия.
– "Жизнь искусства", 1923, № 5. Что касается книги Томашевского, то близость статьи Тынянова к основным ее идеям очевидна. ""Пушкинизм" без воздействия извне грозит заболотиться, писал Томашевский, - если, впрочем, более молодая группа научных работников не взорвет его изнутри. Правда - подобный взрыв может сопровождаться незаслуженно непочтительной ломкой традиций,- но в конечном счете только таким путем можно дойти до синтеза" (стр. 74). На этой платформе и должно было состояться совместное выступление Тынянова и Томашевского. Ср. факты, свидетельствующие о близости их научных позиций: написанная в соавторстве статья "Молодой Тютчев (неизданные стихи)" (в кн.: Тютчевский сборник. 1873-1923. Пг., 1923), указание Томашевского на материал, который был использован Тыняновым в статье "Пушкин и Тютчев" (см. ПиЕС, стр. 182, авторское примечание к гл. 6), рецензии Томашевского на "Достоевского и Гоголя" (см. прим. к этой ст. в наст. изд.) и ПСЯ ("Русский современник", 1924, № 3), рецензия Тынянова на подготовленные Томашевским и К. И. Халабаевым издания Пушкина ("Книга и революция", 1923, № 4). В 30-х годах и позднее Томашевский полемизировал с текстологическими решениями Тынянова при подготовке "Путешествия в Арзрум" для большого академического собрания сочинений Пушкина (ПиЕС, стр. 400-401), с его характеристикой стиля "Руслана и Людмилы" ("Пушкин. Исследования и материалы", т. I. M.-Л., 1956, стр. 142-144). Томашевский дал яркую характеристику личности и научной деятельности Тынянова в речи на вечере его памяти 9 января 1944 г.

Тема "Мнимый Пушкин" имеет свою особую историю (см. некоторые ссылки ниже); материал по библиографии псевдопушкинских стихотворений собран М. А. Цявловским (не опубликован) - см. список его трудов в кн.: М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., 1962, стр. 419 (с докладом о псевдопушкиниане Цявловский выступал в 1915 г. в Обществе истории литературы - см. сообщение об этом в кн.: Пушкин. Сб. первый. Ред. Н. К. Пиксанова. М., 1924, стр. 319). В семинарии Венгерова в 1914-1915 гг. о приписываемых Пушкину произведениях были прочитаны доклады Г. В. Маслова, Д. И. Выгодского, А. А. Попова, Ю. Г. Оксмана. У Тынянова специальная тема поставлена в связь с методологическими посылками. Это обеспечивает статье интерес и после того, как усилиями ученых 20-30-х годов основные проблемы пушкинской текстологии были разрешены.

1 Провозглашена в статье "Взгляд на русскую литературу после Пушкина" (1859). В ряде пунктов А. Григорьев близок к оценкам значения Пушкина для русской литературы и культуры, данным до него Гоголем, Белинским, а позднее Достоевским. Афоризм "Пушкин - это наше все" был неоднократно использован для характеристики различных общественно-литературных ситуаций. Так, С. А. Венгеров и предисловии к первому выпуску сборника "Пушкинист" - органа Пушкинского семинария - осмыслял афоризм А. Григорьева в свете того мирового признания русской литературы, которое обеспечили ей Толстой и Достоевский ("Пушкинист", I. СПб., 1914, стр. XXI). Так, "некоторым знаменем", говоря словами Тынянова, оказалась формула А. Григорьева в речи Н. А. Котляревского "Пушкин и Россия", произнесенной 11 февраля 1922 г. на вечере памяти Пушкина в Доме литераторов (см. отдельную брошюру - Пб., 1922, стр. 6); ср. его же. О нем - наше первое слово.
– Газ. "Ирида". 1918, № 1.

2 Д. С. Мережковский рассматривал Пушкина как философа, в поэзии которого находят выражение две "вечные" антитезы: культура и первобытный человек, христианское начало и языческое. Это понимание было изложено в трактате "Пушкин" - вошел в книгу "Вечные спутники" (1-е изд.
– СПб., 1897) и в Полное собрание сочинений, т. XVIII (М., 1914). Отношение Тынянова, как и других опоязовцев, к Мережковскому характеризовалось резким неприятием (ср. стр. 38, 411, 163, 505).

3 Имеется в виду эссе М. О. Гершензона "Мудрость Пушкина". Прочитанное в виде лекции и затем опубликованное в философском ежегоднике "Мысль и слово" (под ред. Г. Шпета, т. 1, М., 1917), оно вызвало отклики и в газетах, и в научной литературе. "Мудрость Пушкина" вошла в книгу того же названия (М., 1919). Этот заголовок обыгрывали оппоненты Гершензона. Ср. с тыняновским пассаж в книге М. Гофмана (стр. 21). Одним из тезисов Гершензона был следующий: "Слово "свобода" у Пушкина должно быть понимаемо не иначе как в смысле волевой анархии" (стр. 36 книги, ср. стр. 48). Но Тынянов мог подразумевать и еще одну - совершенно иную - "формулу" пушкинского "анархизма" - толкование стих. "Из Пиндемонти" в кн. Н. И. Фатова "Пушкин. Научно-популярный очерк" (М., 1921), получившее, как и вся книга, резкую оценку Томашевского ("Книга и революция", 1922, № 6, стр. 52-53; "Пушкин", стр. 94).

4 Эта трактовка восходит к речи Достоевского о Пушкине. Возможно, Тынянов подразумевал здесь работу Б. М. Энгельгардта "Историзм Пушкина. К вопросу о характере пушкинского объективизма" ("Пушкинист", II, 1916, особ. толкование "Медного всадника").

5 Тема книги Гершензона "Гольфстрем" (М., 1922). Стремясь показать движение некой единой и вечной человеческой мысли, зародившейся в древнейших мифологических и религиозных представлениях о душе-огне (ссылки на Леви-Брюля и др.), Гершензон сближал Гераклита и Пушкина, находя, что оба они мыслили абсолютное как огонь; отсюда сходство их "психологических теорий" (о душе). В своей "пушкинской" части эта аналогия опиралась на концепцию оживления в поэтической речи внутренней формы слова и - далее заключенного в нем древнего мифа (Потебня, символисты). Критика "Мудрости Пушкина" и "Гольфстрема" под углом зрения строгой конкретно-исторической методологии была дана Томашевским в его книге 1925 г., стр. 98-99, 103-106. Ср.: И. Груздев. Блуждающие точки.
– "Город", сб. 1. Пг., 1923. С точки зрения некоторых современных научных представлений, суровость этих оценок представляется несколько преувеличенной.

6 Имеется в виду книга М. Гофмана "Пушкин. Первая глава науки о Пушкине" (она начинается с аналогичного перебора обозначений).

7 Уже М. Гофман пересматривал понятие "пушкинская плеяда". Для Томашевского одним из основных было требование: "Пора вдвинуть Пушкина в исторический ряд и изучать его так же, как и всякого рядового деятеля литературы. При таком равенстве научного метода выявится и творчески-индивидуальное в поэзии Пушкина" (кн. 1925 г., стр. 74-75). В 1956 г. Томашевский отмечал, что в начале века "изучение Пушкина осталось особой областью, не сомкнувшейся с наукой окончательно", и что значительную роль в устранении этой разделенности сыграл семинарий С. А. Венгерова ("Основные этапы изучения Пушкина" - в его кн.: Пушкин, т. II, М.-Л., 1961, стр. 465, 468). В начале 20-х годов критика "панпушкинизма", исходившая от молодых научных сил, вступала в противоречие с противоположной потребностью интеллигентской общественности - укрепить культ Пушкина в новой социально-политической ситуации. Так, декларация, принятая представителями литературных и культурных организаций Москвы и Петрограда на вечере памяти поэта 11 февраля 1921 г., провозглашала: "Новая русская литература начинается с Пушкина и Пушкиным" (см.: Пушкин. Достоевский. Изд. Дома литераторов. Пб., 1921, стр. 9). На вечере 14 февраля с докладом о поэтике Пушкина выступил В. М. Эйхенбаум - он подчеркивал: "Пушкин - не начало, а конец длинного пути, пройденного русской поэзией XVIII века" (там же, стр. 78; ЭП, стр. 24). Ср. тот же тезис в набросках ст. Тынянова "Ленский" (см. прим. к статье "О композиции "Евгения Онегина""). В. М. Жирмунский указывал на свой приоритет в постановке вопроса о Пушкине - "завершителе" (Жирмунский) стр. 72). Ср.: П. Н. Сакулин. В веках.
– В кн.: Литературные отклики. M., 1923; А. И. Белецкий. Очередные вопросы изучения русского романтизма.
– В сб.: Русский романтизм. Л., 1927, стр. 20-21. В той же серии вечеров, устроенных по случаю 84-й годовщины гибели Пушкина и 40-летия со дня смерти Достоевского, с докладом о "Египетских ночах" выступал Тынянов (см. сообщение об этом в кн.: Пушкин. Достоевский, стр. 5). 19 февраля 1922 г. Эйхенбаум, Шкловский и Тынянов выступали на пушкинском заседании Вольфилы с докладами о "Евгении Онегине" ("Летопись Дома литераторов", 1922, № 8-9; "Пушкин", сб. 1. М., 1924, стр. 321). В своем дневнике 1922 г. Эйхенбаум оставил ироническое описание пушкинского вечера в Доме литераторов 11 февраля. Впоследствии противоположность двух подходов к Пушкину сгладилась. Представление о Пушкине как "начале", хотя и подвергалось критике, в частности специалистами по XVIII в. (Г. А. Гуковский, П. Н. Берков), в целом возобладало (ср. формулу "Пушкин - родоначальник новой русской литературы").