Видя, что Рязанов не возражает, Вадим Николаевич сделал паузу, заговорил помягче, снова переходя на "ты":

– Ты же отлично знаешь, что мы с Горбачом на разных орбитах. Мы берем тех, от кого он отказывается.

Сколько мы после него взяли? Скольких, можно сказать, с того света спасли? Покойный Владимир Андреевич Опель брался за "операции отчаяния". И я, видишь ли, на грани дозволенного балансирую.

– А надо ли?-вставил Рязанов и тотчас смягчил реплику: - Всегда ли надо?

Вадим Николаевич поерзал на стуле, словно ему вдруг стало неудобно сидеть, помедлил, не потому, что не нашелся, что ответить, а искал слова наиболее доказательные.

– Надо. Всегда,-ответил он решительно.-В пятьдесят шестом году я побывал в Швеции. И там с одним господином хирургом у нас спор зашел. Да, видишь ли, вот об этом же - надо ли? Он утверждал, что так называемых безнадежных следует умерщвлять. И будто бы это гуманно, так как уменьшает страдания и самого больного и родственников его. Может, и нам пойти по этой линии?

– Ну зачем же...

– Тогда как же быть?-оборвал Вадим Николаевич.
– Встать в позу стороннего наблюдателя? А как же быть с клятвой Гиппократа? С долгом врача? С совестью?

Рязанов молчал.

– Я лично не могу отказать в просьбе матери, жене и вообще человеку. Я, видишь ли, сентиментален...- Он подождал, не улыбнется ли Рязанов. Но тот не улыбнулся.
– Кто докажет, что больной Н. безнадежен? Кто убедит меня, что больной 3. неоперабелен? А быть может, это мы безнадежно отстали? Это мы невежды и боимся показать свое невежество? Боимся ответственности. Дрожим за честь мундира. Сколько мы видели этих так называемых безнадежных, от которых все, все, в том числе и пресловутый профессор Горбачевский, отказывались? А они выживали. Сколько?! Надо только представить, что этот безнадежный - твой брат, отец, сын...

Вадим Николаевич вскочил и прошелся по кабинету, потом сел и заговорил более сдержанно:

– Просто необходимо изменить оценки. Судить о работе клиник и больниц не по пресловутым процентам смертности и койко-дню, не только по ним...

– А по чему же?
– поинтересовался Рязанов.

– А по тому, сколько спас безнадежных. Скольким не отказал в помощи...

Оба долго молчали. Рязанов не решался отвергать доводы Крылова, но и поддержать их он не мог-положение не позволяло.

– Тогда вот что,-сказал он, опять потирая кончик носа, - выступи-ка ты на этом совещании и сам все объясни.

Вадим Николаевич ухмыльнулся:

– Видишь ли, я уже выступал.

– Еще раз. С новыми данными.

– Пожалуйста.-Он спохватился.-Только аппаратуру я выбью, потому что без нее невозможно. Без нее дело наперекосяк.

Рязанов привстал, протянул руку, что означало: он благословляет Вадима Николаевича.

Веру Михайловну уговорили показать сына профессору Крылову. Старики старались вовсю. Даже Зинаида Ильинична по вечерам приезжала. А Марья Михайловна приговаривала: "Да что теряешь-то? Да что плохогото?" Но больше всех наступал Федор Кузьмич. Он не просто уговаривал, он доказывал, взывал к разуму, к логике, к чувству.

– Раз уж приехала, надо обратиться. Ведь не убудет. Не сходишь - потом казниться будешь. А люди говорят о нем хорошее, люди зря не скажут.

– Ладно,-согласилась Вера Михайловна.-В среду поедем. У меня и бумага есть.

– Адресок я достал,-обрадовался Федор Кузьмич.
– Езды на троллейбусе всего ничего, полчасика.

Старики думали, что убедили Веру Михайловну своими доводами. А она согласилась совсем по другим причинам. Она чувствовала себя плохо. Была подавлена.

Не знала, как и доедет до дому в таком состоянии.

А главное, не знала, что написать Никите, как его подготовить к их внезапному возвращению. Она же все писала "вот-вот", обнадеживающие письма писала. Ее обнадеживали, и она обнадеживала. "Теперь уж нет ни во что веры,-думала она.-И не будет. Но повременить надо. Что-нибудь соображу".

Дважды она ездила на главпочтамт. Получала письма из дому. Но все не решалась ответить. На третий раз дала уклончивую телеграмму: "Мы живы-здоровы. Подробности письмом".

В среду, как и было задумано, они поехали в клинику. Федор Кузьмич усадил Сережу к окошку и всю дорогу рассказывал ему про город, про улицы, по которым ехали.

А Вера Михайловна сидела сзади и была занята своими невеселыми мыслями.

"Если опять будут класть для показа, для демонстрации-не соглашусь. Зачем его мучить? Он у меня не кролик и не собака... А как узнать? Они ж говорят: посмотрим... Насмотрелись. Все установили... Нечего больше устанавливать. Все человечество ему не поможет".

Ей показалась ненужной эта поездка, и она чуть было не предложила выйти из троллейбуса на первой же остановке.

"Ну чего мы едем? Зачем? Чего мы его на новые мучения везем? Все это один обман и одни иллюзии"^