– Да что же это такое?-прошептала Вера Михайловна и поглядела по сторонам.-Неужели мамин брат?..

Она еще раз перечитала письмо, чтобы узнать адрес этого Нефедова. Но, кроме. Вырицы, других координат не было.

Вера Михайловна схватилась за бумагу: "Во-первых, пусть напишет на мою ленинградскую квартиру. Во-вторых, сообщи его адрес".

На работу Вера Михайловна приехала взволнованная. Старшая сестра еще сильнее взволновала:

– Зайдите прямо сейчас же к Вадиму Николаевичу.

– Хорошо, что пришли,-сказал профессор, едва Вера Михайловна переступила порог его кабинета. Он даже не ответил на ее "здравствуйте".
– Садитесь сейчас в мою машину и поезжайте к профессору Жарковскому, гинекологу. Вот Ольга Леонидовна знает, куда ехать, и вам поможет.

Вера Михайловна закусила губу. Заметив ее крайнюю растерянность, Крылов, опять-таки на ходу, провожая ее к двери, объяснил:

– Видите ли, я вчера как раз с ним встречался. Ну, и говорил о вас, о вашей судьбе, обо всех деталях. Это наш корифей по акушерству и гинекологии. Так чтотьфу,тьфу,тьфу!

Только в машине Вера Михайловна пришла в себя, собралась с мыслями и поняла, в чем дело. Разговор с Крыловым был давний, ещё в день поступления Сережи. Он ее обо всем расспрашивал, в том числе и о детях.

Почему один? Она без желания отвечала, не придавая значения разговору. А он, оказывается, помнил.

"Теперь уж что? Не выпрыгивать же из машины?!"- подумала она, в душе довольная, более того, умиленная заботой Крылова.

У профессора Жарковского тоже была своя приемная, где сидели люди, свой кабинет, куда прямо с ходу и вошла Ольга Леонидовна. А через минуту пригласили Веру Михайловну.

Жарковский ее удивил моложавостью, веселыми искорками в глазах, стройной, спортивной фигурой. Ей даже на мгновение стало неловко от мысли, что она должна будет раздеваться и показываться этому человеку. Но она уже приучена была к подобным осмотрам, да и Жарковский сразу же так поставил разговор, что та капелька стыда, что появилась было у Веры Михайловны, мгновенно исчезла.

Профессор тщательно и долго расспрашивал Веру Михайловну и еще дольше и внимательнее смотрел ее, а потом вышел к столу, где все это время сидела Ольга Леонидовна, и заговорил с нею, перемежая речь латинскими, непонятными Вере Михайловне словами.

Пока она одевалась, слышала весь этот разговор. Из него поняла: в общем, надежда есть, необходимы стимуляторы и курс лечения, и еще что-то, и еще. Обо всем этом Жарковский говорил с Ольгой Леонидовной, а не с Верой Михайловной, и она в какой-то момент вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, о здоровье которой говорят со взрослыми, и удивилась этому чувству и своему странному положению опекаемой. Но восстать против этого не могла. Обстоятельства не позволяли. Уже с самого начала она волей-неволей была поставлена в непривычное ей положение опекаемого человека.

– Что ж, попытаемся вам помочь, - произнес Жарковский, когда она вышла из-за ширмочки и подсела к столу.-Вам нужно будет сделать кое-какие анализы,-он подал ей направление.-Вот это лекарство,- он подал рецепт,-но его, вероятно, нет в аптеках. В следующий раз загляните ко мне. Я попытаюсь достать его.

И два раза в неделю, пожалуйста, на процедуры.

– Благодарим, - сказала за Веру Михайловну Ольга Леонидовна. Она выполняла поручение Крылова, и на нее нельзя было обижаться.

– Спасибо, - только и осталось сказать Вере Михайловне.

С этого дня дважды в неделю она на машине Крылова ездила в клинику Жарковского. Ездила одна, уже без сопровождающих.

Глава четвертая

Сережа благополучно перенес маленькую диагностическую операцию. Через два дня после нее он огорошил мать вопросом:

– А когда будет большая, настоящая?

Она поразилась, но ответила спокойно:

– Придет время.

Многое в клинике стало для нее открытием. А больше всего-необычное отношение к счастью. К этому слову, к этому понятию. Здесь оно представлялось совсем по-иному, чем за стенами этого-дома, у здоровых людей. Здесь счастьем считали то, что тебя положили в клинику, то, что тебя посмотрел сам профессор, то, что тебя начали готовить к операции, и особенно то, что назначили на операцию. Укол-счастье, боль-счастье, и даже операция, грозящая смертью,-счастье. Когда об этом говорили взрослые люди, когда*они оживлялись перед операцией и в глазах у них появлялись огоньки надежды, это Вера Михайловна еще могла понять и принять. Люди намучились, настрадались, они готовы на все, только бы избавиться от мучений. Но чтобы дети, эти пяти-, шестилетние крохи.. . Чтобы они просились на уколы, на боль, на страдания, чтобы они мечтали об операции-этого она уже не могла понять. Точнее, понять могла, но принять, примириться-нет.. . Чтобы ее Сереженька мечтал об операции... Чтобы он...

– Придет время, - повторила она и, закусив губу, погладила сына по голове и вышла из палаты.

Появился Аркадий Павлович. Дети загалдели, потянулись к нему с вопросами:

– А мне уколы еще будут? А сколько?

– А когда меня повезут??

– А вы сказали, что через педелю.

Вера Михайловна слушала этот шум, эти дикие в других условиях слова, а из- головы не выходил вопрос Сережи: "А когда большая будет; настоящая?"

"Значит, и он исстрадался? Значит, и он мечтает избавиться от своей болезни? И он готов на все, лишь бы быть здоровым?" Она спрашивала себя, потому что Сережа вроде бы не проявлял беспокойства, был терпелив и-сговорчив. А на самом деле...