– Сестра, что тебе господь-то открыл?
– робко спросила Прасковья Григорьевна.

Но Евфросинья вместо ответа сказала:

– Дочь свою позови. Иль тута она?

– Тута.

– Хорошо. Воды кто-нибудь дайте, в горле пересохло.

Ксения поднялась с колен, пошатываясь, принесла из сеней кружку. Во дворе закричал петух, но не как всегда, звонко и весело, а хрипло, раздраженно. Так же хрипло ответил ему молодой петушок. Ксения вздрогнула от неожиданности, остановилась с кружкой посреди избы.

– Ну, чего? Давай воду-то!
– быстро сказала Евфросинья.
– Иль испугалась, иль сила какая не допускает ко мне? Ну, стой, стой, сама возьму.

Кряхтя, она встала, взяла у Ксении воду, отпила глоток и поставила кружку на окно.

Афанасий Сергеевич замотал портянки, натянул сапоги и, стыдливо отвернувшись, застегивал штаны. Прасковья Григорьевна все еще стояла на коленях, смотрела на Евфросинью косыми от испуга глазами.

– Ну не томи, сестра, говори, что господь открыл тебе?
– спросила она.

– Встань, - сказала Евфросинья, - можно уже. А ты, срамная, что стоишь в одной рубашке?
– зло проговорила она, обернувшись к Ксении. Стыд потеряла? Оденься поди.
– И когда Ксения, натянув платье, вернулась из сеней, запричитала: - Я-то с чистой душой зашла в этот дом, я-то думала, отдохну среди божьих людей! А тут срам, тьфу... Грехом пахнет. Не учуяла грешного запаха. Чуть не спалил меня господь вместе с домом этим нечестивым... Да что же это делается, да как же верить людям? А я-то ее любила, а я-то, неразумная, любовалась кротостью ее: вот, думала, ангельская душа, чистая, непорочная, как звездный свет... Ой, матушка, ой, родная, да что же это такое? Ухожу я из этого дома, ухожу, господь разгневается еще больше...
– Евфросинья лихорадочно шарила вокруг себя, ища что-то.
– Да где ж пальто мое, не вижу ничего, неужто наказал господь, зрения лишил? Ой, света белого не различаю, помилуй, господь!.. Где пальто, нечестивцы?

– Да вот оно, вот.
– Прасковья Григорьевна сдернула с вешалки Евфросиньино пальто, но сразу же выронила его из рук, потому что Евфросинья закричала:

– Не касайся, не касайся своими руками, все вы тут, верно, грешники!..

– Объясни, сестра, - глухо сказал Афанасий Сергеевич, - в чем грех наш, чем мы прогневали господа?

– Не знаешь? Иль притворяешься? Дочь твоя - блудница. С мирским слюбилась.

Она подскочила к Ксении, замахала руками.

– Все мне сказал господь, все... Ты думаешь, он не видит? Он все видит. Страшной казнью хотел он тебя казнить, да выпросила я прощение. Велел господь передать, что казнит он тебя в ту секунду, как подойдешь к шоферу своему, к Лешке-обольстителю.

– Господи, - простонала Ксения, - все видит бог!
– И бухнулась на колени.
– Батя, маменька, сестра, грешница я, но не блудница... Полюбила я его, думала, к вере путь укажу... Он библию взял почитать... Хотел на собрание к нам прийти...

– И это знаю, - прервала ее Евфросинья, - все знаю. Он партийный, к нам не найдет дороги, тебя завлекает. Кто он есть такой, сказано в святом писании. Господь велел, чтоб прочла ты второе послание апостола Иоанна. Где книга святая?

– В сенях, - едва вымолвила Ксения.

– Знаю, просто так спросила. Брат, принеси.

Афанасий Сергеевич прошел мимо Ксении и так глянул на нее, что она отшатнулась, но сразу же обхватила его ноги, прижалась к ним.

– Батя, родной, простите, батя!

Он нагнулся, с силой расцепил ее руки и ушел в сени. Прасковья Григорьевна сидела на стуле, закрыв глаза, раскачивалась из стороны в сторону. Ксения рванулась было к ней, но Евфросинья прикрикнула:

– Куда, стой на месте!

Она взяла библию у Афанасия Сергеевича, раскрыла и ткнула пальцем:

– Тут читай.

И Ксения прочла:

– "Ибо многие обольстители вошли в мир, не исповедующие Иисуса Христа, пришедшего во плоти: такой человек есть обольститель и антихрист".

– Теперь ясно, почему господь так разгневался, - сказала Евфросинья, - с антихристом с самим ты слюбилася, с сатаной... Подойдешь к нему - казнь тебя страшная ожидает. Так велел передать господь. Велел замолить грех, сказал, что через брата Василия сообщит дополнительно. Вам за то, что не углядели дочь, тоже велел замаливать грех. А теперь плачьте все, плачьте и просите у господа прощения. Мне тут делать нечего, мне нельзя в вашем доме больше оставаться...

В этот день Ксения не пошла на ферму, вместо нее отправилась мать. Это отец так распорядился: Ксения должна забыть и о работе и о еде, должна молиться день и ночь, пока не замолит свой грех. Но Ксения все равно не могла бы работать сегодня: она словно оцепенела от страха. Афанасий Сергеевич отпросился с работы и уехал в город к брату Василию. Он не кричал на Ксению, не упрекал, а только смотрел на нее с ужасом и брезгливостью.

Ксения закрыла за ним на задвижку дверь, легла на топчан в сенях. Было непривычно тихо, так тихо, что у Ксении гудела голова. Перед глазами, свисая с потолка, покачивалась веревка, на которую подвешивали копченую ветчину. В комнате стучали ходики.