Когда я услышала шаги, то высунулась из своего дурацкого укрытия. Это действительно был Томас. Он остановился перед стремянкой, скинул куртку...

– Давай, – говорит, – взяли...

Я подошла, чтобы подхватить стремянку так, чтобы она не загремела ненароком, и уже протянула к ней руку, но тут остановилась. В таких случаях говорится – как молнией пораженная... не знаю, что это значит...

Осталось у меня от детства одно из самых страшных и нелепых воспоминаний, которое я до сих пор не знаю, как объяснить. Однажды, уже засыпая и кинув сонный взгляд на подоконник напротив кровати и на стоящие на нем уютные и безопасные горшки с цветами, я увидела, что привычный порядок вещей нарушился. По одному из стеблей что-то ползло. Оно было расплывчатое, желтоватое, величиной с мой кулак и пульсирующими толчками продвигалось к верхушке стебля. Оно было омерзительное, это нечто, оно находилось там, где ему не положено было быть – в нормальном, разумно устроенном мире, и расположилось там по-хозяйски, нарушая все мои так старательно выстроенные представления о мироустройстве. И тогда я заорала, содрогаясь от омерзения и ужаса. Когда на мой крик прибежали перепуганные взрослые, на цветке этом уже ничего не было. Естественно.

Если бы у меня не так болела голова, я бы могла сообразить и раньше.

Когда нас обстреляли, ему задело плечо. Не пулей, а обломком, отскочившим от борта грузовика. Так что куртка у него была здорово разорвана и рубашка тоже. Крови на рубашке не было.

– Покажи, куда тебе там попали, – говорю. – Ты, сука.

Он рассеянно сказал:

– Потом. – Как будто это совсем не имело значения.

– Нет, – говорю, – сейчас. Ты куда нас затащил, ты, паскуда? Что все это значит?

– Ох, Господи, – говорит он. – Какая сейчас разница, что все это значит? Даю тебе слово, как только выберемся отсюда, я тебе все объясню.

– Ты мне за все это ответишь, – говорю. – За весь этот цирк, который вы тут с нами устроили.

– Отвечу, отвечу. – Он устало махнул рукой. – Только замолчи, пожалуйста. Игорь сейчас подойдет – что мне тут с вами делать?

Вот это до меня уже дошло. Если мы устроим тут, перед сортиром, препирательство в коридоре, рано или поздно кто-нибудь проснется, привлеченный шумом, и никаких шансов у нас уже не будет. Мы действительно погибнем.

– Ладно, – сказала я. – Потом разберемся. Бери лестницу.

Мы подтащили стремянку к окошку, и тут как раз появился Игорь. Он щурился, точно сова, которую вытащили на свет.

– Я пойду первым, – сказал Томас. – Ритка, ты потом. Потом Игорь. Только быстрее.

– Как я оттуда вылезу? – говорит Игорь. – Там, похоже, довольно высоко...

– Ничего. Вылезешь.

Он почти бесшумно высадил стекло, которое я приняла и осторожно поставила в угол, чтобы оно не разбилось, подхватил свою куртку и довольно ловко протиснулся в отверстие. Я полезла за ним, и у меня это получилось далеко не так быстро. Во-первых, в куртке я бы туда не пролезла. Поэтому мне пришлось стащить ее и вытолкнуть. Во-вторых, я полезла в окошко на спине и ногами вперед, и мне пришлось переворачиваться на живот, чтобы повиснуть на вытянутых руках перед тем, как спрыгнуть. Пока я проделала все эти манипуляции, прошло какое-то время.

Снаружи было темно, как не знаю где. И, когда я приземлилась в кусты – довольно неудачно, – мне потребовалось оклематься, чтобы понять, что рядом со мной идет какая-то возня. Удары, глухой звук, словно на землю шлепнулось что-то тяжелое. Игорь в это время уже вылезал из окошка – мне было отлично его видно даже в темноте, потому что он был в светлом свитере. Он как раз припал к благословенной земле – и тут из-за кустов вылез Томас.

– Все в порядке? – спросил он.

– Не знаю. А что это было?

– Часовой, – неохотно ответил он. – Он как раз обходил вокруг дома, и твоя куртка свалилась ему прямо под ноги. Он там... лежит...

– Убираться отсюда надо поскорее, – сказал Игорь.

– Погоди... – Я поглядела на него. Его свитер чуть не светился в этой темноте. – А где твоя куртка?

– Там... – Он растерянно пожал плечами.

– Томас... Этот часовой...

– Будем надеяться, они не сразу его найдут, – ответил он.

– Да нет, – говорю, – не в этом дело. Его надо обыскать, к сожалению. Игорю нельзя так идти – ему нужно что-то надеть, и потом – мы ведь с пустыми руками. Ни оружия, ничего...

– Ладно, – ответил он, – пошли.

– Вы что, с ума посходили? – возмущенно прошипел Игорь.

– Ох, – говорю, – да стань ты хоть за дерево, Бога ради! Тебя же так видно!

Томас опять углубился в заросли, и я почти потеряла его из виду, так что чуть не наткнулась на тело, когда подошла поближе.

Он был еще теплый. Одет он был в шинель из жесткого сукна, и при нем был автомат, нож и фляга на поясе. Все это нам пришлось с него снять... омерзительно. С Томасом я практически не разговаривала. Когда мы вернулись и он протянул шинель Игорю, тот совершенно неожиданно уперся и отказался ее одевать. Я прикрикнула на него – так резко, что сама удивилась. Во мне накопилось столько бессильной ярости, что она просто требовала разрядки – досталось, как всегда бывает в таких случаях, самому беззащитному.

В конце концов, он эту шинель надел.

Томас забрал автомат, я – все остальное, и мы быстро двинулись к ограде через кустарник и вывернутые древесные корни. Он шел первым – я уже поняла, что он здорово видит в темноте, гораздо лучше меня, а об Игоре и говорить нечего, потому что очки свои он разбил еще в самом начале пути. Поэтому я просто старалась повторять его движения и производить при этом как можно меньше шума. Ограда была чисто условной – такие железные палки, спаянные поперечными перекладинами, через которые, в принципе, достаточно удобно перелазить. Она не охранялась. Похоже, Томас наткнулся на единственного часового, который обходил участок, а все остальные (если не считать патруля на воротах, который, наверняка, дежурил ночью точно так же, как и днем) обосновались в одном из корпусов – я видела, как за темными ветками где-то далеко светилось окно. Так что перелезли мы сравнительно легко.