— Выпь! Подойди сюда.

Я осторожно приблизилась — он сидел на корточках возле распростершейся на земле темной фигуры. Человек даже не пытался подняться, он лежал, уткнувшись лицом в траву, руки его скребли землю.

— Это ваш? — тихонько спросил Улисс. Я пригляделась — лица видно не было, но и так было понятно, что это чужой.

— Нет. Это не из нашего Дома. Но и не из кочевых — одет иначе. Должно быть, это кто-нибудь из пленных — они захватили много пленных.

— Ему удалось бежать, — задумчиво сказал Улисс. Тот, на земле, перестал стонать, и лишь тихо вздрагивал; мне было жаль его и немного — Улисса, потому что он все еще ничего не понимал.

— Ему удалось бежать, потому что никто за ним не следил, Улисс, — сказала я, — переверни его.

— Ему нужна помощь? — спросил Улисс. — Он ранен? Но у меня нет…

Я наклонилась и дотронулась до плеча лежавшего. Он вздрогнул и постарался поплотнее вжаться в землю, но не поднял головы.

Улисс сказал:

— Вам нечего бояться. Мы не причиним вам вреда. Мы… О, Господи!

Тот привстал на четвереньки и поднял голову — даже в сумерках было видно, что на бледном лице на месте глаз зияют провалы — спекшаяся корка крови, казавшаяся сейчас черной.

— Они ослепляют своих пленников, я же говорила.

— Но как же он ушел?

— Какой смысл следить за калеками? Из них половина и не выживет. Одним больше, одним меньше, какая разница. Он ушел умирать, вот и все.

— Не могу этого вынести, — тихонько сказал Улисс.

— Куда — вынести?

— Я имею в виду… Ох, да ладно!

Я отвела его в сторону.

— Улисс, он умрет скоро. А если и не умрет, то лучше бы его прикончить, чтобы не мучился. Но снатала надо его расспросить — может, до того как его ослепили, он успел разглядеть, где прячут женщин…

— Кто его будет расспрашивать?

— Я могу, если вы не хотите.

Он укоризненно поглядел на меня — мол, как это у меня повернется язык мучить раненого, — но ничего не сказал; видно, ему здорово хотелось узнать, что с Дианой. Иначе бы он вспомнил про этот свой гуманизм, что бы он там под ним не подразумевал.

Я вернулась к раненому и присела на корточки. Он лежал неподвижно, не пытаясь скрыться — впрочем, уйти он все равно бы не успел.

— Хочешь пить, старший?

Он что-то прохрипел, это могло означать и отказ, и согласие; но я открыла флягу и, приподняв окровавленную голову, влила ему в рот немного воды. Пил он жадно — может, кочевые приучают своих пленных к послушанию, заставляя их выпрашивать каждую каплю воды?

— Где они остановились?

Он невнятно сказал:

— В низине, за дубовой рощей. На холме поставили человека с сигнальным фонарем и лучников.

— Много?

— Нет. Он сказал: «ты и гы».

— Не знаешь, где они держат женщин, старший? Мой спутник хочет забрать свою обрашо.

— Большой шатер… — он говорил с трудом, переводя дыхание после каждого слова, — за коновязью… но там их… много…

— Нам много не надо.

Я обернулась к Улиссу, он стоял, отвернувшись, глядя на далекие холмы. Раненый вновь попросил воды — эта была последняя наша вода, но тут, судя по густой зелени, воду отыскать легко. Я сказала:

— Сейчас. Принесу еще.

И пошла прочь.

Улисс удивленно взглянул на меня — кроме как во фляге, воды нигде больше не имелось, но, когда я подозвала его, все-таки подошел.

Я сказала:

— Я дам ему воду и, пока он будет пить, ты это сделаешь. Он и не заметит.

Он спросил:

— Что я сделаю?

— Перережешь ему горло, разумеется. Или, может, свернешь ему шею, но это труднее.

Он холодно сказал:

— Ты что, предлагаешь мне убить беззащитного человека?

— А что с ним еще делать? С собой мы его взять не можем — если тебе и вправду удастся увести Диану, придется убегать отсюда очень быстро. Или, может, ты хочешь бросить его на произвол судьбы и уйти?

— Нет, наверное, — нерешительно сказал он, — но, может… если оставить ему воду и еду…

— Это, по-твоему, будет милосердно? Ваше милосердие вам ничего не стоит, оно — точно мусор под ногами… Дай мне нож, я сама.

Ни разу до того мне не приходилось убивать человека, но, полагаю, он не многим отличается в этом смысле от животных. Впрочем, все равно, неприятно.

Он сказал:

— Нет, это не годится… ты еще ребенок…

— Какая разница? Это он будет обузой — не я. А если все-таки они решили вернуть его…

— Это не… правильно, — устало сказал он, — но я… ладно, пошли.

Раненый лежал там, где мы его оставили — он дышал часто и неровно, похоже, силы его были на исходе. Я наклонилась и, приподняв ему голову, поднесла к губам флягу. Улисс нерешительно топтался у меня за спиной, я кивнула ему и он, наклонившись, быстро ударил лежавшего в какую-то точку за ухом — не ножом, рукой. Тот захрипел, голова его откинулась.