Когда я проснулась, солнце уже успело сдвинуться с места настолько, что тень от стены, в которой я лежала, уползла далеко в сторону. Но жара ушла — солнечные лучи падали косо, окрашивая песок и каменные развалины в красноватый цвет и заставляя каждую сухую травинку, растущую в расселинах, отбрасывать длинные синие тени. Небо в зените тоже было синим — густо-синим и глубоким, точно колодезная вода.

Ветер смолк, и вокруг было очень тихо — море что-то шептало, но тоже еле слышно, словно нехотя.

Я была совсем одна в целом мире.

Нет, я понимала, что все остальное никуда не делось — и груженные добычей повозки сейчас двигались по степи, натужно скрипя колесами, и всадники обгоняли их на своих коренастых лошадях и возвращались назад… но все это казалось отсюда таким маленьким!

Мне стало страшно.

Не живые мертвецы, не привидения, живущие в развалинах — даже не мчащиеся в столбах пыли всадники, вооруженные короткими луками… одиночество. Когда рядом нет никого, кто бы помнил, кто ты, от тебя ничего не остается.

Я вскочила на ноги, отряхивая песок, и оглянулась по сторонам.

Никого.

Тогда я крикнула:

— Улисс!

На самом деле кричать тут не следовало — мало ли, кто может отозваться, — но мне уже было все равно.

Песок, шурша, осыпался под ветром, точно по нему скользнула невидимая змея, и черноголовая пичуга, которая бродила поблизости, на всякий случай отбежала на несколько шагов, тряся хвостиком — и все.

Все наши вещи лежали у стены, упакованные в одну из удобных непромокаемых сумок Звездных — сейчас материя была чуть присыпана песком.

Каменные стены, пересекая друг друга, точно детская путанка, плетенная из веревочки, тянулись от уреза воды к обрывам, — в них ничего не стоило затеряться.

Я вновь крикнула, обернувшись к развалинам, и на этот раз мне отозвалось эхо — они умели говорить, эти стены. Было совершенно непонятно, куда идти — он мог углубиться в развалины в поисках этих совершенно ненужных вещей, которые даже не были Предметами, а там уж могли произойти все что угодно; не зря же это запретное место, в самом деле?

Но, поскольку побережье было пустынно, я тоже полезла в развалины, когда перелезая через каменные обломки, а когда и огибая их, если стена попадалась слишком уж высокая.

Потом я заметила, что огибать стены приходится все чаще — разрушения здесь уже не были столь сокрушительны.

Какое-то время я шла молча, но потом снова позвала, взобравшись на груду камней.

Тут было гораздо тише, чем у воды, потому что стены не пускали ветер — потому я и услышала какой-то шорох. Сначала он был почти неразличим — точно крыса возилась в развалинах. Я, было, потянулась к ножу, но вспомнила, что оставила его вместе с остальными вещами. Поэтому я просто застыла на месте, прислушиваясь.

Шорох стал громче, словно кто-то топтался на месте или пытался подняться с земли; я вновь позвала, хотя именно этого делать, пожалуй, и не следовало.

— Улисс!

Какое-то время никто не отвечал, камень упал где-то неподалеку и покатился по осыпи, потом он отозвался:

— Я слышу.

Я слезла с верхушки насыпи, потому что здесь меня было видно отовсюду, и двинулась в направлении голоса; стены путали его, отшвыривая друг дружке.

Я сказала:

— Улисс, у вас все в порядке?

Молчание, потом он ответил:

— Да. Погоди, оставайся на месте. Я сейчас. Голос звучал приглушенно, неразборчиво — или его вновь поймали стены? Все стихло, солнце за это время уже успело переместиться за гребень каменной кладки, от него остался только краешек. Когда на развалины наползет темнота, оставаться тут станет нельзя; темнота дает им силу, а у нас — отнимает. Еще какое-то время ничего не происходило, потом Улисс вышел из-за высокой, в человеческий рост, насыпи — я видела, что шел он неуверенно и ему приходилось придерживаться за стену рукой. Я сказала:

— Вам плохо?

Отсюда все равно надо было уходить, но что делать в таких случаях, я не имела представления.

Он ответил:

— Это реакция. Ничего, пройдет.

— Нам нужно идти.

— Мы пойдем, — устало сказал он, — вое в порядке.

И двигался, и говорил он не так ках обычно, и мне на миг стало страшно — кто-то здесь, в развалинах, таился невесть сколько лет, чтобы сейчас, дождавшись своего часа, принять его облик. Я спросила:

— Вы и вправду вы?

Он сказал: