Но там, где мы продвигались, воды было от силы по пояс — жаль только, что все, что удобно для нас, удобно и для наших преследователей.

Улисс шел молча, словно во сне, лишь один раз спросил:

— Куда мы идем?

Спросил равнодушно, словно это не имело значения. Я сказала:

— Вверх по течению и через пойму, на тот берег. Если выберемся, то, может, сумеем уйти. Он рассеянно сказал:

— Там все то же самое. Ничего нового.

— Почему? Говорят, там низина и сплошные болота — у нас таких нет. Они запросто могут затянуть даже всадника с лошадью.

— Я не об этом…

Поскольку я и понятия не имела, что он имел в виду, я замолчала — сейчас вообще было лучше помолчать — на воде, в безветрии, да еще на рассвете слова отражаются от воды и уходят бродить далеко от того места, где были сказаны.

Слева от меня оказалась яма; но рядом теченьем намело узкий песчаный гребень, который постепенно переходил в выступающую из воды косу — кусты ракитника полоскались в воде; из тумана, потревоженная шумом наших шагов, выпорхнула какая-то птица.

Улисс с надеждой спросил:

— Мы тут остановимся?

— Нет.

Ветер так выгладил песок, что на нем застыла неподвижная рябь, точно на водной поверхности — любые следы видны были издалека, не нужно быть кочевым, чтобы понять, что тут кто-то прошел.

Потому я обогнула косу вдоль берега, где воды было по щиколотку, а песок гладкий и твердый, и мы вновь оказались на стремнине, только уже с той стороны отмели. Тут теченье было посильнее, зато по другую сторону рукава располагалось множество мелких, чуть выступающих из воды островков; некоторые соединялись песчаными косами, некоторые болтались сами по себе, беспорядочно, словно их вытряхнула в воду из гигантского мешка чья-то огромная рука. Некоторые островки были надежны только с виду — просто кучи плавника, сгрудившиеся у какой-нибудь выступающей из воды коряги. Но тут затеряться было уже легче — требовалось лишь пересечь опасный участок с быстрым течением.

Я обернулась к Улиссу:

— Так ты говоришь, что умеешь плавать?

Он был занят тем, что застегивал сумку — все эти странные завязки и застежки, которые прилипают друг к другу или ползут по ткани, соединяя ее в один кусок.

Он пожал плечами:

— Не попробуешь, не узнаешь, верно?

— Тогда пошли.

Я выпустила из рук палку и та поплыла по течению, время от времени поворачиваясь вокруг своей оси — тут было много водоворотов; опасное место, — и бросилась в воду. Она была теплая, точно молоко и такая же мутная. Улисс плыл за мной — вполне пристойно, но ему мешала болтающаяся за плечами сумка, в которой вздулись пузыри воздуха, так, что она тянула его назад. Внизу, со дна, бил холодный ключ — когда я миновала его, он резанул меня по ногам, точно ножом. Я обернулась и сказала:

— Осторожней.

Он не ответил — выглядел он паршиво, и, похоже, совсем выбился из сил. Из тумана выплыл ближайший островок — в серой рассветной мгле он, казалось, парил над водой. За ним виднелся второй — он-то и был нам нужен.

Улисс отставал, мне пришлось задержаться, чтобы подождать его и меня тут же начало сносить теченьем. Выгребать наперерез было бессмысленно, но он пытался — похоже, на это у него ушли последние силы.

Я подплыла поближе и сказала:

— Бери наискось.

Он даже не поглядел в мою сторону, глаза у него были полузакрыты. Если бы не болтающаяся за плечами сумка, разбухшая, точно утопленник, он бы уже и сам пошел ко дну. Я ухватила за наплечный ремень и развернула его вбок. Выгребать одной рукой было неловко, но с рекой можно поладить, если умеючи — порою она согласна нести тебя сама. Течение закрутило нас и бросило в сторону островка, вода стала мутной и, когда я попробовала нащупать ногой дно, наткнулась пальцами на мягкий ил. Я уперлась в какую-то скользкую корягу, чьи сучья торчали из воды, точно растопыренные пальцы, и потянула ремень на себя — сумка покорно подплыла ближе, а вместе с ней и Улисс. Он не сопротивлялся, но и не сделал не единой попытки мне помочь.

Я укоризненно сказала:

— Что ж ты врал-то, что умеешь плавать?

Он не ответил.

Не думала, что у него так мало сил — с виду он был гораздо выносливей. Уже у самого берега он оступился и упал в воду — лицом вниз, и, должно быть, захлебнулся бы, если бы я не вцепилась ему в ворот и не вытащила на берег.

Я решила, что это он от голода — мужчинам вообще требуется гораздо больше еды, и сказала:

— Тут, должно быть, много рыбы. Если потерпишь, я попробую наловить. Только ее придется есть сырой — костры жечь нельзя.

Он ответил:

— Нет, не надо. Это я так… быть может, пройдет…

Речь его звучала невнятно, словно рот был забит песком.

Ветер собрал песок в высокие холмы, а ракитник, росший на них, мешал им рассыпаться — за одним из таких холмов мы и остановились. Я помогла ему опуститься на землю и снять наплечную сумку — ткань была сырой, но содержимое сумки не пострадало. Жаль только, толку от того, что там находилось, было мало; оружием, стреляющим вспышками, пользоваться здесь нельзя — проще уж сразу подать дымовой сигнал, что мол, вот мы, да и были у меня смутные подозрения, что на воде оно все равно никуда не годится — вода при соприкосновении с огнем превращается в пар, верно? Проще было обломать ветку и заточить ее, превратив в острогу — это я и сделала. Пока я сидела рядом, обстругивая ветку ножом — очень хорошим ножом, видно, переплавленным из старых Предметов (кочевые все железные Предметы, какие раздобудут, пускают в переплавку), Улисс молчал, но, как только я поднялась, сжимая острогу в руке, он сказал: