— А ты, Ангел? Мог бы ты стать мне другом, любовником, братом и отцом?

Он обратил к ней свое обезображенное лицо.

— Мог бы. — Она почувствовала, что он колеблется, потом он взял ее руку и с улыбкой поцеловал. — Ты моложе, чем мои сапоги, Мириэль. Сейчас тебе кажется, что это не имеет значения, но ты заблуждаешься. Тебе нужен мужчина, который будет расти рядом с тобой, а не дряхлеть. — Он перевел дух. — Хотя мне очень нелегко сознаться в этом.

— Ты совсем не так уж стар, — укоризненно сказала она.

— А разве Сента тебе не нравится? Она отвела взгляд.

— Он волнует меня… и в то же время пугает.

— Это хорошо. Так и должно быть. Я, как старое кресло, — удобен, но такой девушке, как ты, нужно нечто большее. Дай ему шанс. В нем много хорошего.

— Почему ты так к нему привязан?

— Когда-то я знавал его мать, — усмехнулся Ангел. — Давно, еще до его рождения.

— Ты думаешь, что он?..

— Не знаю, но это возможно. На ее мужа он уж точно не похож. Но это должно остаться между нами, понимаешь?

— И все-таки ты сразился бы с ним там, у хижины?

Он кивнул с серьезным лицом.

— Он все равно одержал бы верх. Он превосходный боец — лучше всех, кого я знаю.

Мириэль внезапно рассмеялась.

— С чего это ты? — спросил он.

— Он не собирался тебя убивать. Я прочла это в его мыслях. Он хотел ранить тебя или обезоружить.

— Это могло стать для пего роковой ошибкой.

Она заглянула ему в глаза, и ее улыбка померкла.

— Неужто ты убил бы собственного сына?

— Что поделаешь? Я воин, Мириэль, и когда мечи сходятся, для чувств не остается места. Жизнь или смерть — больше ничего. — Он взглянул на маленького надира, который уснул прямо на камне, положив голову на тонкие ручонки и подтянув колени к животу. Ангел молча встал, укрыл мальчика своим плащом и вернулся к Мириэль. — Что замышляет твой старик?

— Этого я не знаю, но завтра мы уходим отсюда — к какой-то старой крепости в горах.

— Хорошая новость. Здесь мы долго не протянем. Ложилась бы ты спать.

— Не могу. Он скоро потребует меня.

— Для чего?

— Для противоборства с ожившими мертвецами.

Кеса-хан сидел у огня, и его дряхлое тело дрожало от ночного ветра, колебавшего пламя. Сейчас он не думал об усталости — смертельной усталости, гнетущей его. Все так сложно, так много нитей судьбы надо свести воедино. Почему все сбывается теперь, а не тогда, когда он был молод и полон сил? Теперь он стар, изможден и стоит на краю могилы. Боги в лучшем случае капризны.

Ум его полон замыслов, и успех каждого из них зависит от другого. “Ничего, — сказал он себе. — Путь, будь он хоть в тысячу лиг, начинается с первого шага, вот и сосредоточься на нем”.

Демоны явятся и приведут с собой души умерших. Как их всех побороть? Дренайка сильна, сильнее, чем сама думает, но одна она не сулит верной победы. Шаман закрыл глаза и мысленно призвал Мириэль к себе. Урочный час близился.

Кеса-хан потянулся к сосуду с серым порошком, но отдернул руку. Нынче он и так уже принял слишком много — впрочем, боги всегда помогают отчаянным. Он обмакнул палец в порошок и поднес ко рту. Сердце заколотилось, и он почувствовал, как сила вливается в его члены. Огонь вспыхнул желтым, золотом и пурпуром, а по стенам побежали теневые танцовщицы.

Дренайка вошла в пещеру. “Ну и страшна же, — подумал шаман. — Длинная и тощая”. Даже в дни своей юности он не счел бы ее соблазнительной. За ней шел дренайский воин с иссеченным шрамами лицом.

— Здесь не место тем, кто не имеет Дара, — сказал шаман, уставив на него свои темные глаза.

— Я ему так и сказала, — ответила Мириэль, садясь напротив Кеса-хана, — но он все равно пришел.

— Она сказала, что сюда придут демоны и ожившие мертвецы, — вмешался Ангел. — Возможно ли убить их мечом?

— Нет, — ответил шаман.

— А голыми руками?

— Нет.

— Как же Мириэль будет бороться с ними?

— С помощью своего мужества и своего Дара.

— Тогда я останусь с ней. В моем мужестве еще никто не сомневался.

— Ты нужен здесь, чтобы сражаться на стене с живыми людьми. Было бы сущим безумием позволить тебе войти в Пустоту. Ты пропадешь там ни за что.

— Не тебе распоряжаться моей жизнью, — загремел Ангел. — Я здесь из-за нее. Если она умрет, я уйду. Судьба твоих вшивых варваров меня не волнует. Понятно? Если ей грозит опасность, я иду вместе с ней.