– Извините еще раз, я не местный, – вновь робко расшаркался я. – В театральном искусстве я неважно разбираюсь… Что, все остальные театры действительно хуже них?

– В нашем городе – да, – нарушив оскорбленное молчание, гордо поведала мне администраторша.

– И в Москве – тоже, – безапелляционно добавил презрительный бородач.

– Нет, отчего же, Сергей Константинович, – позволила не согласиться с ним администраторша. – Говорят, спектакли Артема Кунадзе в московском Вернисаже…

– Кунадзе отстал от Ивана Ивановича на двадцать лет! – громко перебил бородатый Константинович, видимо, задетый за живое. – У Ивана Ивановича каждая деталь играет. Возьмите хотя бы сегодняшний кривобокий торт. Это же символ…

Дабы не оскорбить театральных эстетов неприличным хихиканьем, я вынужден был стремглав выкатиться из гостиничного холла на улицу. Я-то помнил, как рождался этот символ и даже сам был, в некотором роде, причастен. Правду говорят: весь мир – театр, все мы артисты, и наше место – в буфете…

До Москвы я доехал без приключений, только очень вымотался. Поезд был проходящий, двигался со всеми остановками, а трое моих соседей по купе с таким азартом резались в преферанс, что я долго не мог заснуть. Во сне меня преследовали игральные карты, причем наглые шестерки били все старшие карты подряд; это было глупо, неправильно, омерзительно…

Столица встретила меня утренним холодом, но он не смог разогнать мою сонливость. В семь тридцать утра я завалился, наконец, в свою квартиру. Сил хватило лишь на то, чтобы позвонить дежурному прапорщику в Управление, доложиться о своем приезде, а затем поставить будильник на десять – и спать, спа…

Разбудил меня громкий звонок. Не будильника, а телефона. Будильник показывал ровно девять. «Черт побери!» – подумал я со злостью. Неужели это звонит Куликов из Индии? Больше некому. Сейчас расскажет, как он вспомнил в Дели басню Крылова «Слон и моська».

– Алло! – злобно гаркнул я в трубку. – Кто это?

Звонил отнюдь не Куликов, и не из Индии. Голос в трубке принадлежал Дяде Саше Филикову. Прежде чем я успел послать его подальше, Дядя Саша сообщил мне новость: только что в своем кабинете номер тринадцать застрелился Потанин.

В особом карцере гарнизонной гауптвахты Московского военного округа покончить жизнь самоубийством было задачей практически невыполнимой. Все пространство карцера прекрасно просматривалось охранником из коридора, поскольку вместо обычной двери была поставлена металлическая решетка с прутьями в палец толщиной. Но даже если бы вдруг охранник зазевался или заснул, вверенный ему арестант едва ли смог осуществить свой преступный маневр: высокий потолок не давал никакой возможности прицепить куда-нибудь веревку, а единственная тусклая лампочка на стене была предусмотрительно укрыта громоздким колпаком из прочного авиационного плексигласа.

Впрочем, единственный арестант, находящийся в карцере, и не собирался лишать себя жизни. Напротив: сейчас он старался сделать все возможное, чтобы эту жизнь себе сохранить. Хотя бы на сутки. А та-ам… Чем черт не шутит, все еще может измениться через сутки.

Те, кто поместил арестанта в карцер, такой неприятной для себя возможности не исключали. Поэтому человек в карцере был приговорен к расстрелу еще в момент задержания и сейчас был еще жив по одной-единственной причине…

– Он орет все время, Никита Сергеевич, – уставшим голосом сообщил генерал Москаленко по дороге к карцеру. – На нервы действует очень.

Сам Москаленко чувствовал себя явно не в своей тарелке. Нечасто ему, генерал-лейтенанту, командующему военно-воздушными силами МВО, приходилось выступать в роли простого тюремного вертухая. Точнее говоря, такое случилось вообще впервые. Правда, и случай был исключительный: в карцере находился член Политбюро, второе лицо в государстве. А может, даже и первое – это как поглядеть.

– И что орет? – полюбопытствовал Хрущев, с трудом поспевая за долговязым генералом.

– Маленкова все больше зовет, – ответил Москаленко на ходу, не сбавляя темпа. – Иногда Молотова. Иногда просто визжит, как зарезанный, – тогда слов почти не разобрать.

– А меня не зовет? – Хрущев уже запыхался, но пока еще не отставал от быстроногого Москаленко.

Тот, наконец, сообразил, что Никита Сергеевич уже немолод и ему не к лицу играть в догонялки, а потому аллюр уступил место прогулочному шагу. Оба с облегчением перевели дыхание. Москаленко вдруг вспомнил, что и он далеко не пацан-первогодок.

– Вас не зовет, Никита Сергеевич, – отрапортовал генерал чуть виновато, словно именно по его недосмотру арестант проявил такое непростительное пренебрежение к его собеседнику. Однако Хрущев, наоборот, обрадовался.

– Вот и будет ему приятная неожиданность, – проговорил он. – Обожаю сюрпризы.

Москаленко догадался, что Хрущев шутит, и на всякий случай нервно улыбнулся. Улыбка получилась вымученной.

– Не дрейфь, генерал, – Хрущев, на ходу привстав на цыпочки, легонько похлопал командующего ВВС по плечу. – Разберемся с ЭТИМ, сделаем тебя маршалом. Хочешь быть замминистра обороны?

Генерал-лейтенант улыбнулся уже несколько бодрее. Не то чтобы он совсем поверил торопливым обещаниям секретаря ЦК, но на душе почему-то стало поспокойнее. Как будто дополнительный тяжелый груз, повисший на его генеральских плечах со вчерашнего утра, перекочевал на чьи-то другие плечи. В конце концов, партия знает, что делает. Если оказалось, что товарищ Берия – враг народа и английский шпион, значит, он и есть шпион и враг. И точка.