Пока я размышлял над судьбой однофамильца нашего Пенька, вечный капитан только-только дошел до места, когда он, Пенек, решил вчера вечером немного подремать. Испугавшись, что мне сейчас придется выслушивать и описание всех пеньковских сновидений, я с ходу подвел свидетеля к самой важной точке его рассказа.

– Итак, – произнес я нетерпеливо, – вы встретили его на этаже. А дальше что было?

Федор Матвеевич с огорченным видом перешел к главному:

– Ну, поздоровался он. А глаза – грустные-грустные, как будто с похмелья. Извините, сказал, если что не так. Не поминайте, говорит, лихом. И простите, мол, за все. Особенно, – при этих словах наш Пеньков со значением поглядел на меня, – виноват я, говорит, перед Максимом… Сказал так, головою грустно покачал и к себе пошел. А я, значит, запер свой кабинет…

Идиотская история с телефонограммой и с Нагелем стала проясняться, подумал я. Вот и нашелся человек, который виноват передо мною. Но почему – Потанин? Почему же, черт возьми, Потанин?

– Постойте-ка, Федор Матвеевич, – проговорил я, в очередной раз прерывая не относящиеся к делу автобиографические излияния Пенька. – Выходит, вы после этих слов так ничего и не заподозрили? И после того, как он сказал: «Не поминайте лихом?»

Пеньков огорченно развел руками:

– Да мне и в голову не пришло такое! Я думал, может, переводят его из Москвы или там по горизонтали перемещают… В Первое Главное Управление, допустим. Мало ли куда!

При упоминании о ПГУ Пенек томно закатил глаза. Как видно, перевод во внешнюю разведку был самой затаенной мечтой вечного капитана. Мечтой, конечно, неосуществимой: из Пенька получился бы такой же Джеймс Бонд, как из меня – японская гейша. Я вздохнул. Вечный капитан потому и не поднял тревогу после потанинских прощаний, что сразу же до краев налился завистью к возможному потанинскому переводу в ПГУ. Правду сказал однажды Жванецкий: в нашей стране глупость – это вовсе не отсутствие ума. Это такой особый ум…

– Максим, а Максим, – на лице Пенькова уже написано было любопытство, чуть подкрашенное огорчением, для порядка, – почему это он так тебя выделил? Чем же он таким особенным перед тобою провинился? Мы уж с ребятами и так гадали, и эдак.

Гадали они, видите ли, подумал я со злостью.

Конечно же, это не менее интересно, чем само потанинское самоубийство. И даже более.

Я неопределенно пожал плечами, однако Пенек не отставал: очень ему хотелось прикупить каких-нибудь ценных слухов. Чтобы тут же раззвонить на все Управление. Ладно, будет тебе сенсация, лопай.

– Видите ли, Федор Матвеевич, – я специально понизил голос, а вечный капитан навострил уши, – Потанин совершил ужасный поступок…

Пенек задрожал от нетерпения, как сеттер в предвкушении дичи.

– …Он совратил мою дочь и потом отказался на ней жениться.

На мгновение вечный капитан ошалел и только хлопал глазами. Я надеялся, что пеньковского обалдения хватит до той поры, пока я не покину здание Управления. Но – надо отдать ему должное – спохватился он гораздо раньше. Из обалделой его физиономия стала обиженной. Он заподозрил подвох.

– А разве у тебя есть дочь? – недоуменно поинтересовался он.

– Нет пока, – честно признался я. – Но покойный об этом почему-то не догадался. И ужасно переживал…

В этом месте до вечного капитана наконец-то дошло, что я над ним издеваюсь. Обида на его лице достигла стадии мировой скорби. Мол, все одно к одному: и фамилия подкузьмила, и в ПГУ не переводят, а тут еще коллега, подлец, сыпет соль на раны.

– Не ожидал я от тебя, Макс – проникновенно начал он. – Такой черствости не ожидал. Человека, можно сказать, не стало, а ты – шутки шутишь!…

Это раздумчивое «можно сказать» стало последней каплей.

– Федор Матвеевич, – так же проникновенно произнес я, не дожидаясь, пока Пенек развернет свой скорбно-обличительный монолог, – а чего это вы меня все Максом называете? Меня, знаете, зовут Максим Анатольевич, и мы с вами вроде в одном звании.

Вечного капитана после этих слов так перекосило, что я подумал с досадой: переборщил. Наши отношения с Пеньком и до того безоблачными не были, а с сегодняшнего дня он мог меня, пожалуй, возненавидеть. Вот что значит, запоздало сообразил я, пренебрегать йоговской гимнастикой дыхания. Вдох – выдох, и я, возможно, удержался бы от ссоры. Но смерть Потанина все перевернула – ног на голову. Вдох – выдох, вдох – выдох… Лучше позже, чем никогда. Еще пару вдохов – и я уже почти созрел для того, чтобы извиниться перед багровеющим Пеньком.

Но тут в конце коридора возник генерал Голубев и поманил меня к себе. Это был один из немногих случаев, когда приглашение в начальственный кабинет воспринимаешь как избавление от еще худшего из зол.

– Садись, – сказал Голубев после того, как мы миновали пустую приемную (Сонечка Владимировна отсутствовала) и расположились в генеральском кабинете.

Я сел, догадываясь, что разговор будет долгим. Но вот о чем именно будет разговор, я и понятия не имел. Я воображал, что о самоубийстве Потанина… Как бы не так! Бедняге Потанчику наш Голубев уделил всего две-три официальные фразы: что-то там насчет стрессов и насчет того, что, мол, не каждому, увы, дано заниматься государственной безопасностью.