Шрифт:
– Я тебе сказала: не смей ей говорить. И никому не смей!
– Да ладно тебе... Нет же никого. Только этот... кактус.
– Он кивнул на Карла.
– Так он не понимает ничего.
– Подошел к Карлу.
– Эй, чучело! Выпить хочешь?
А может, в шахматишки сыграем? Вот видишь?
– обернулся Фурманов к матери.
– Ноль внимания, фунт презрения... А жаль. В шахматишки я бы с ним за милую душу бы перекинулся.
– Ну так и сыграй, - проворчала Марина Яковлевна.
– Все полезнее, чем на диване валяться да водку жрать!
– И ты туда же! Жена пилит, что зарплата маленькая, ты - что на диване лежу. Одна Лялька меня не пилит...
– Ты поосторожнее с Лялькой!
– нахмурилась Марина Яковлевна.
– Опять она утром к тебе в постель забралась. Смотри, Ларка увидит, будет скандал.
– А что я сделаю?
– пожал плечами Фурманов.
– Она с детства привыкла с нами спать. Ларка сама же ее и приучила. А сейчас выросла - с виду взрослая девка, а ума все равно как у четырехлетней.
– Для дурного дела много ума не надо. Смотри, залетишь с ней, как в прошлый раз.
– Да брось ты, что я - не соображаю?.. Ну ты сама посуди, мать. Ведь безвыходное же положение. На двор ее пускать, чтобы она там с первым встречным, - нельзя. Ладно еще, просто в подоле принесет, а если заразу какую подцепит?.. Совсем без этого она просто не может. Сама же говоришь: к придурку нашему и то обниматься лезет, ведь так?
– Так.
– Ну так вот... Безвыходное положение получается. И жалко ее, дурочку, и в то же время...
– Фурманов мечтательно вздохнул.
– Но ведь и хороша же, черт побери! Сотворил же господь мужикам на погибель. Тут и святой не устоит...
– Ты-то у меня, точно, не святой. Лучше в шахматы с придурком играй, а девку не трогай.
– А как? Он же не понимает ни хрена.
– Ты иногда слушай жену, что она говорит. Она хоть и дура, но с понятием. Говорить с ним бесполезно, ему надо прямо под нос сунуть, тогда сообразит.
– Сейчас попробую.
Фурманов придвинул к дивану столик, подкатил к нему кресло с Карлом, сел на диван, достал шахматную доску, высыпал фигуры и поставил доску. Карл тут же, словно включенный механизм, протянул руку, взял две пешки, белую и черную, зажал в кулаках и протянул Фурманову.
– Вроде бы ты и умный, Карл, а все равно дурак, - ухмыльнулся Фурманов.
– Надо пешки за спину спрятать и перемешать, а ты прямо на виду: выбирай, мол. А чего уж тут выбирать!
Он хлопнул по руке с белой пешкой. Карл разжал кулак, отдал пешку Фурманову, начал расставлять черные фигуры - делал это он намного быстрее Фурманова и как-то профессионально, пожалуй, и притом, как и все, что он делал, несколько механически. Они начали играть. Марина Яковлевна присела невдалеке от них, заслонилась газетой, но не читала, а внимательно следила за игрой. Карл играл с тем же отрешенным выражением лица, как всегда. Он делал ходы мгновенно, а Фурманов все дольше и дольше думал над очередным ходом. В конце концов Марина Яковлевна потеряла к игрокам интерес, отбросила газету.
– Пойду к Екатерине Васильевне на четвертый этаж, - сказала она сыну, целиком ушедшему в игру и не обращавшему на мать никакого внимания.
– Она мне обещала рассады помидорной дать. А вы играйте тут, играйте...
После того как Марина Яковлевна ушла, мужчины продолжали играть. Карл выиграл. Фурманов перевернул доску, начал расставлять черные, Карл - белые. Начали снова. Несколько минут прошло в полной тишине, нарушаемой лишь кряхтением Фурманова да глухим стуком фигур о доску. Потом в комнату "влетела" Ляля - опять она гудела "Ыыыыыыыы", изображая самолет. Подлетела к дивану, села рядом с отцом, приласкалась к нему. Он не обратил на нее внимания. Снова проиграл. Карл автоматически перевернул доску, начал расставлять черные фигуры, но Фурманов сидел, не двигаясь, вместо него фигуры расставляла Ляля.
– Вот вы тут сами без меня и поиграйте, - сказал наконец Фурманов.
– А я пойду на балкон покурю.
Прежде чем уйти, он, однако, подошел к серванту, привычно открыл дверцу бара, плеснул в фужер на два пальца водки, выпил, крякнул - и только после этого ушел. Ляля, словно забавляясь, двинула вперед королевскую пешку. Карл ответил. И пошла игра. Поначалу Карл помогал Ляле - механически протягивал руку, когда она делала неверный ход, показывал, тут же делал свой ход, но где-то после двадцатого хода в Ляле будто прорезалось какое-то чутье, она уже поняла, как надо, а как не надо ходить, и перестала делать грубые ошибки, а Карл перестал ее поправлять.
Потом Фурманов вернулся с балкона, сел рядом с Лялей, тупо уставился на доску.
– Лялька, ты что? Это ты сама играешь?
– Ляля играет, - по-детски ответила та.
– Ну-ка, ну-ка, покажи ему...
– Ляля играет...
– Умница, моя Ляля. Ай, умница!
Фурманов приобнял Лялю, погладил ее по коленке, чмокнул в шею. Она вначале вяло отбивалась, увлеченная игрой, но потом привычное удовольствие перевесило, Ляля отвернулась от доски, прижалась к Фурманову, и тот взял ее на руки и унес. Карл продолжал сидеть над доской, не замечая отсутствия Ляли, ждал ответного хода, но, не дождавшись, сделал ход за Лялю, потом за себя, потом снова за Лялю - вначале медленно, потом все быстрее и быстрее, и наконец - в бешеном темпе, пока не загнал собственного короля в безвыходное положение. Мат.