– И пытаться мне не стоит, старому дураку. Так что, Иринушка, ты векселя те передай клерикалам, пусть они достают тебе документ. А тебе ведь главное для души надо знать, что есть отметка в вексельной книге?..

Ирина Ивановна согласилась вяло:

– Для души, ваша светлость. Благодарю вас.

– Я и знал, что для души, для себя. Что тебе родственники твоего мужа? Да и мужем он тебе не был, хотя и любишь ты капитан-лейтенанта материнской любовью...

– Люблю, ваша светлость... Материнской,- замялась Ирина Ивановна.- Мне можно идти?

– Иди, иди, погуляй. А я здесь рюмку водки выпью с икрой... с икрой...бормотал он, смотря ей вслед,- рюмку...- И думал: "Бедная моя лебёдушка, бедная, сколько тебе горя я причинил... бедная моя болгарушка... бедная моя приёмная россияночка..."

– Господин Егор Андреич Ахончев, брат капитан-лейтенанта,- объявил вошедший слуга.

Горчаков пошёл навстречу старшему Ахончеву:

– Весьма рад познакомиться, Егор Андреич.

– Поздравляю вас, ваша светлость, с высокоторжественным днём вашего рождения!

– Спасибо, голубчик! Брат ваш в парке гуляет с дамами. Угодно, пройдём?

– Благодарю, ваша светлость. Если разрешите, скажу здесь. Я не привык к высшему обществу. Я человек простой, из деловых кругов.

– Слушаю вас, сударь. Садитесь,

– Вам небось передавали, ваша светлость, что меня, брата и нашу мачеху вызывали в Имперскую канцелярию?

– Слышал.

– Ждём второго вызова. Не вызывают!

– Надо думать, не видят надобности.

– Спрашиваю, а они мне: "Хотите в Петербург возвратиться? Ваша воля. Мы вас невыездом не обязывали". Как же, говорю, не обязывали, когда велели не выезжать и быть в полной тайне!

– Времена меняются.

– Времена-то меняются, а немец всё один, ваша светлость! Не верьте вы немцу, князь Александр Михайлович! Пришёл вас с целью предупредить... И графу... простите, стыдно говорить про гусарского полковника... а графу Развозовскому верить вам тоже невозможно. Встретил его сегодня... возле Имперской канцелярии... Его бисмаркята на подлые вещи могут подтолкнуть.

– Разве? Граф Юлиан Викторович производит впечатление не совсем павшего человека.

– Упадёт. Немцы уронят. Страшно - и за вас, ваша светлость, и за моего нежно любимого брата. Пригрейте Аполлония! Я отдаю всё: отказываюсь от претензий и к графу Развозовскому, и к своей мачехе. Я уезжаю в Петербург.

– Дела?
– спросил Горчаков.

– И боязнь, ваша светлость. Город большой, магазины, здания светлые, а боязно, так боязно, что хочется кому-нибудь в рожу заехать. Простите, ради бога, за грубость!

– Определение ваше совершенно правильное. Мне того же хочется.

– Оставляю полную доверенность госпоже Ахончевой, мачехе. Как желает, так пусть капиталами отца и распоряжается. Брат согласен со мной. Мы ей верим! А отчего поверили, и сам понять не могу...

– Если позволите, Егор Андреич, я объясню, почему вы верите Ирине Ивановне, и заранее вам скажу: ваша вера будет ей необыкновенно приятна.

В беседе пролегла пауза.

– Почему же верим мы, ваша светлость?
– наконец произнёс Егор Андреевич.

– Потому что у вас - незаметное на первый взгляд, но великое русское сердце. Надеюсь, понятно? Большего я, голубчик, сказать не имею права. Дай я тебя поцелую.- Он крепко поцеловал Егора Андреевича.- Добавлю, немцу славян не полонить, какой бы он кинжал за пазухой ни хранил. У нас, здесь, на груди - панцирь. Любовь к России-матушке. Такая любовь, что, если надобно, жертвуем собой по первому зову. И ты, голубчик, Егор Андреич, знать, услышал зов. И спасибо тебе! Иди, будь счастлив, благослови тебя бог и мой святой родственник князь Михаил Черниговский. А я, как вернусь в Петербург, позову тебя к себе чай пить.

Снизу послышались голоса возвращающихся Биконсфильда, Ваддингтона, капитан-лейтенанта Ахончева, Развозовской и Ирины Ивановны. Егор Андреевич откланялся.

Ваддингтон с восторгом обратился к Горчакову:

– Восхитительный парк! Дорогой князь, я только что рассказал своим милым спутникам, что у нас, во Франции, до сих пор с преклонением вспоминают, как вы три года назад осторожным, решительным вмешательством положили конец новому намерению Бисмарка объявить войну Франции.

Биконсфильд дополнил говорившего:

– Да, князь Горчаков великолепный, хотя и дорого берущий за визиты, хирург.

– Какой я хирург, дорогой сэр! Я скромный учитель арифметики. Я всё время доказываю, что могущество Германии - нуль. И только тогда из немца получается внушительная цифра, когда к нулю впереди приставляются единицы великобританская, французская, русская.

– Довольно о войне, довольно! Здесь так пахнет миром и тишиной! Взгляните на этот робкий пейзаж. Будем думать и мечтать о кротости, господа!

– И о несбыточной любви, сэр Биконсфильд?
– хотела весело улыбнуться Развозовская, но улыбка вышла печальная.