– Да, я знаю. Эту пропажу мог бы осветить некто Клейнгауз, социалист.

– Социалист?
– удивился Горчаков.

– Или нечто вроде. Он, несомненно, замешан в покушении на нашего престарелого императора, здоровье которого, к счастью, улучшается. Клейнгауза ищут. Ищут везде, проговорил хмуро.- И преимущественно возле города Мысловец у речки Пржемши, где сходятся не только австрийская и русская, но и немецкая границы. Я его найду! Я имею все возможности узнать истину.

Горчаков сухо произнёс:

– Я не сомневаюсь в возможностях, князь, а сомневаюсь лишь в вашем искреннем желании.- И отошёл.

С букетом цветов впорхнула Наталия Тайсич. Лицо её едва ли не в первый раз в жизни пылало от стыда и боли. Робко Наталия обратилась к Горчакову:

– Цветы...- протягивая букет,- Мои подношения, ваша светлость... мое сердце... думы...- Посмотрела на Александра Михайловича испуганно.

Горчаков, наклонившись к ней, будто для того, чтобы принять букет, сказал тихо:

– Я было обиделся на вас, милая, но сейчас... прошло.- И многозначительно:- Однако, должен добавить, я не люблю горячих коней.

– Отец мой всё ещё не встал с постели,- оправдываясь, заговорила Наталия.- Я одна... Мне хочется сделать многое... для родины... и для вас, ваша светлость. Я не знаю, как... как может помочь сербам молодая девушка в этом большом городе, ваша светлость?

– Вы милы и трогательны, Наталия. Но вы чересчур торопливы, и сухие люди осудят вас за это. Прошу - зайдите ко мне, когда уйдут дипломаты, а до того,- ласково погладил её по руке,- не надо, не надо торопиться...- И отошёл к Андраши.- Какой тихий, приятный вечер!..

Появился слуга:

– Его превосходительство, господин министр Кара-Теодори-паша.

Наталия шепнула Ахончеву:

– Я пропала!

Бисмарк спросил Горчакова:

– Турок? У вас?

– Поражён,- последовал ответ.- Мы с ним едва раскланиваемся издали.- И слуге:- Проси!
– Потом для всех:- Чрезвычайно любопытно, зачем он пришёл?

Кара-Теодори-паша, министр иностранных дел и первый уполномоченный Турции на конгрессе,- красивый и стройный мужчина, в чёрном казакине и феске. У него умные, проницательные глаза, а также постоянное раболепие, которым он любил щегольнуть, напускное, как и напускная наивность его, в особенности при том эпизоде, который разыграется чуть позже.

Остановившись у дверей, министр пропустил вперёд турецкого офицера, нёсшего расшитую подушку. На подушке блестел драгоценный ятаган с рукояткой, усыпанной камнями. Кара-Теодори-паша и офицер низко поклонились Горчакову, который, недоумевая, ответил на поклон.

Бисмарк толкнул Андраши:

– Что здесь происходит? Неужели конгресс окончился и мир между Турцией и Россией уже подписан?

Андраши пожал плечами.

Кара-Теодори-паша заговорил с восточной медлительностью и цветистостью слога:

– Ваша светлость, господин канцлер России! В великий день вашего восьмидесятилетия, когда вся Европа восхищается вами...

– Но я ещё более восхищён вашей речью, любезный Кара-Теодори-паша.

– Я от имени Высокой Порты и турецкой нации пришёл, чтобы передать вам свои поздравления и принести вам мою благодарность за ваш бесценный и такой глубокомысленный дар, доказывающий истинное стремление России к миру с турецким народом.

– Убей меня бог, если я понимаю, какой я дар поднёс ему, кроме Сан-Стефанского договора,- шепнул Горчаков Ахончеву.

– Разрешите, дорогой канцлер, в знак дальнейшей дружбы и процветания двух стран - Турции и России - поднести вам и наш скромный подарок, этот ятаган. Мы знаем, вы поднимете эту священную сталь лишь в защиту справедливости и добра. Поверьте, ваша светлость, что этот подарок, блеск этой стали и камней - только слабый отсвет тех чувств, которые вы вызвали во мне и в моём правительстве своим бесценным даром нам.

Горчаков, принимая ятаган, проговорил:

– Я обожаю Восток, дорогой паша, но сложность его речи иногда затрудняет моё понимание. Не потрудитесь ли сказать более ясно - за что вы так дивно благодарите?

– Скромность ваша прославлена так же, как свет луны, ваша светлость, и перед блеском этого света моя скромная тень исчезает.

Турок, кланяясь, пятился и пятился к дверям.

– Нет, нет, ваше превосходительство! Вы поужинаете с нами.

– Мне быть в вашем обществе, разделить пищу? О, я и без того ослеплён вашей снисходительностью. Ваше внимание...- Вдруг он принялся неистово хохотать, отчего тело, согнутое в поклонах, сгибалось и разгибалось ещё более. Все с изумлением и даже с испугом переглянулись.