– Это правда, Джонни. Поверь мне.

– Где Полли?

– Господи, не могу я тебе это сказать, Джонни.

– Но ты знаешь?

– Нет, не знаю.

– Тогда чего ты добиваешься?

– Я хочу только одного, Джонни - чтобы ты меня выслушал. Пять минут. Выслушай мне и поверь мне. Поверь, что я никогда не испытывала ни к кому другому таких чувств, какие питаю к тебе.

– Плевать мне на твои чувства!

– Джонни, не добивай меня - мне и так тошно. Ты ведь не знаешь, как я жила. Даже представить себе не можешь. Ты никогда не варился в обществе таких людей. Сейчас ты понял, что попал в ловушку, подстроенную мерзкими и грязными людьми. А я всю жизнь была пленницей таких людей. А теперь я пленница Монтеса. Можешь ли ты представить, каково быть замужем за таким человеком? Испытывать бесконечные унижения? Ведь он и притрагивался ко мне лишь для того, чтобы напомнить, кто в доме хозяин, а кто - рабыня. Я вовсе не говорю, что я святая, Джонни, но и во мне есть хорошие черты. Всю жизнь я мечтала стать женой порядочного человека - не сумасшедшего и не борова. И вот теперь передо мной впервые забрезжила надежда. Клянусь, что говорю тебе правду, Джонни. Я знаю, где находится этот сейф. И я знаю, что в нем спрятано. И ещё я знаю, кому можно это продать - за два миллиона долларов. Два миллиона, Джонни - а ключ у тебя! Это все, что нам с тобой нужно - ключ и два миллиона долларов. Мы заживем с тобой припеваючи, будем как сыр в масле кататься...

– А моя жена?
– не выдержал я.

– Причем тут твоя жена! Энджи рассказал мне про нее. Дурнушка и нескладеха. Кому она нужна!

– А Полли?

– Все можно пережить, Джонни. Поверь моему опыту. Ребенка ты забудешь. Погорюешь какое-то время, но, имея пару миллионов долларов, никто долго не горюет.

– А почему, по-твоему, я должен забыть Полли?

– Потому что тут уж ничего не попишешь. Не думаешь же ты, что они вернут тебе ребенка? Чтобы девочка потом указала на них пальцем? На Энджи? На Монтеса? Посмотри правде в глаза, Джонни.

– Вот, значит, как, - задумчиво произнес я.

– Скажи "да", Джонни. Умоляю - скажи.

– Значит, жену я бросаю. Мою дочку убивают. Взамен я получаю тебя с двумя миллионами и - через какое-то время я счастлив. И ты веришь, что я способен на это согласиться? Да, ведь ты не увязалась бы за мной, если бы не рассчитывала на то, что я соглашусь.

– Так что ты мне скажешь, Джонни?

– Что же ты за человек?
– прошептал я.
– Неужели весь мир состоит из людей, вроде вас с Монтесом? А я в нем - белая ворона? Наивный глупец, безмозглый простофиля? Садясь к тебе в машину, я дал себе зарок, что непременно убью тебя. Я задушил бы тебя собственными руками, если бы это помогло мне вернуть мою дочурку. А теперь я даже не в состоянии к тебе прикоснуться. Слышишь, мерзкая стерва - мне даже тронуть тебя противно!

Ленни наклонилась ко мне и внезапно плюнула мне в лицо. Я не шелохнулся, даже не попытался утереться. У меня свело ноги, а по спине пробежал холодок.

– Американский мальчик, хотя и с огромным опозданием, но повзрослел, сказал я, глядя в упор на перекошенное от ярости лицо Ленни. Затем вытер рукавом её слюну и вылез из машины.

Мотор "мерседеса" взревел и спортивный автомобиль, сорвавшись с места, бешено умчал в темноту.

* * *

К лодочной станции на реке Хакенсак я ехал вконец опустошенный. Не эмоционально, нет - я и в самом деле ощущал себя лишь оболочкой, внутри которой зияла пустота. Как будто мои сердце и внутренности растворились, оставив на своем месте только грызущую тоску. Сгустилась тьма. Когда фары моего "форда" выхватили из кромешного мрака совершенно пустынное шоссе, окаймленное густым кустарником и высоченными деревьями, я ощутил себя бесконечно потерянным и одиноким - человеком, потерявшим все самое дорогое, продирающимся через бесформенную ночь в символическую вечность сюрреалистического полотна.

Признаться, вывеску лодочной станции я увидел с изрядным облегчением. Оставив машину перед самым входом, я взбежал по скрипучим деревянным ступенькам и прошагал по длинному дощатому помосту к расположенному в самом его конце домику на сваях. Причал вдавался в реку футов на сорок.

Здесь, на реке, брезжил слабый свет - отражение последних отблесков зашедшего солнца и огней домиков, выстроившихся на берегу. Вода матово сияла и переливалась - ровная эбеновая мантия, подернутая прожилками света, точно черный мрамор.

Несмотря на гнетущую тоску и отчаяние, величие и красота реки настолько захватили меня, что на несколько мгновений я застыл, как статуя, завороженный изумительным зрелищем.

Из оцепенения меня вывел звук шагов за спиной. Резко развернувшись, я увидел крупного коренастого мужчину, который вышел из домика на сваях и приближался ко мне.

– Кто вы такой, черт побери?
– спросил он, вполне, впрочем, миролюбиво.
– Здесь частная резиденция, сезон ещё не открыт, да и мое рабочее время, в любом случае, давно кончилось. Чего вам надо?

Насколько я мог разглядеть при скудном свете, он был краснолицый, курчавый, лет за пятьдесят, с могучими крутыми плечами и перебитым, как у боксера, носом. Словом, я бы предпочел с ним не ссориться.

– Вы - Джек Маллиген?
– спросил я.

– Да.

– Меня зовут Джон Кэмбер. Я живу в Телтоне.

– Привет, Кэмбер. Чем могу помочь?

– Вы сдаете лодки напрокат?

– Сдаю - в соответствующее время.

– Мне нужна лодка на эту ночь - с подвесным мотором в десять лошадиных сил.

– Вы смеетесь, что ли?
– Маллиген улыбнулся, сверкнув безукоризненными, явно искусственными, зубами.
– Я сейчас ещё только крашу, смолю и шпаклюю свои суденышки. Сезон у нас открывается пятнадцатого мая, а сдаю я лодки с шести утра - до шести вечера. Ночной рыбалкой я не занимаюсь, Кэмбер. Ночью на этой реке не разгуляешься - как начинается Мидоус, так в его бесчисленных заливчиках и старицах сам черт себе ногу сломит. Только круглый идиот сдаст лодку на ночь за дохлые шесть долларов в день.