Плис как-то по-особенному прищелкнул языком и окончил чтение.

– Да-а, - довольно протянул он, - должно быть, начинаются дела... Сейчас мне следует пойти. А вы побудьте у меня, я скоро возвращусь. Вот там кофейник в печке, там картофель - ешьте. Вот там кровать, ложитесь, отдыхайте.
– И, подойдя к постели, шутливо стал сгонять кота: - Брысь, брысь ты, генерал... Ну, Рунцик, котик серый, товарищ хочет отдохнуть, пусти его...

Кот нехотя поднялся, выгнулся крутой дугой, зевнул, впился когтями в одеяло и, отряхнувшись, мягко спрыгнул на пол.

– Ложитесь - ваша очередь, - и Плис, довольный шуткой, захохотал.
– Я дверь замкну снаружи, а вы не отзывайтесь никому.

Плис ушел. Архипов сел на табурет и закурил. Кругом была чужая обстановка, в чужом селе, у незнакомого, чужого человека. И это еще более напомнило об одиночестве, о выброшенности из прежней жизни.

Он лег на койку и начал вспоминать повешенного.

И то, что видел, представилось ему не настоящим, - уж больно просто все случилось и так невысоко висел тот, в черном. Но, думая о зрителях, определенно злился:

"Палачи свое дело знают, на то они и псы такие. А вот ты, да все вы... мать вашу... Вы чего стояли?"

Припомнилась пословица: "на миру и смерть красна".

"Красна, - промолвил вслух, - как же!" - повернулся и заснул.

Проснулся поздно, уж темнело. Захотелось есть. Совсем забыл - ведь у него в мешке, в жестянке есть немного спирта. Купил в дороге у солдата. Достал картофель, хлеб. Устроился на верстаке и, выпив спирту, начал жадно есть.

Хмель сразу обострил все мысли и захотелось выхода немедленно, сейчас же из мглы противной и опасной неизвестности. Случайно посмотрел в окно и вздрогнул:

"Солдаты!"

По улице верхами растянулись, дробятся группами и заезжают во дворы.

И тут же снаружи двери загремел замок.

Архипов почему-то сунул спирт в карман, вскочил. Из темноты сеней явилась бесконечно утомленная фигура Плиса. Еще не было видно лица в полумраке, а уж дошла волна тревоги...

С измятой, больной улыбкой Плис сказал:

– По селу повальный обыск - оцепили нашу улицу. Я едва успел... Дрожь и холод...

Плис снял шапку и продолжал:

– Попробуйте уйти... скоро придут за мной.

– Как же это...
– еще не понимал Архипов, а уже словно погреб черный, ледяной открывался под ногами.
– Чего же делать-то?
– почти вскрикнул он, злобно стряхивая оцепенение.

– Не теряйте времени, уходите...
– просто ответил Плис и взял на руки серого кота.

– А ты?
– взбесился Архипов.

– Меня же знают... за дверью схватят.

С ругательством Архипов прыгнул к порогу и запнулся:

– Оружие есть?

– Есть, - послушно ответил Плис и, оживляясь, обнадеживаясь: - Вот здесь, за доской...

– Стрельнем?
– цинично и дразняще бросил вдруг Архипов.

И Плис, аккуратный, честный тяжелодум, просиял как ребенок и бережно положил кота на подушку.

В экстазе неиспытанного опьянения работал Архипов, готовясь к обороне.

В эти минуты он был крепко связан с Плисом, и эта особая, непередаваемая спайка смертью и тем, что было сильнее смерти и что могучим порывом возвысило их над нею, - восторгом наполнило их.

К двери - сундук. На него - тяжелый шкап с инструментами.

– Там что? Мука? Сюда, в простенок, - мешок на мешок.

Плис на секунду даже замялся - так необычно было рисковать драгоценной мукой.

– Стой, - горячо шептал Архипов, соображая, и командовал: - Ты туда, за русскую печь... Бей в эти окна, в дверь. Я - тут, в простенке.

Оружие хранилось у Плиса под обшивкою стены. Достали. Укороченная винтовка-берданка, охотничья двухстволка. К винтовке нашлось шестнадцать патронов, к двухстволке было больше и их можно было переснаряжать. Архипов, как бывший фронтовик, избрал винтовку.

Все было сделано, приготовления окончены, стало темно...

* * *

С гор, от хребтов таежных, от таинственных теперь деревень, запавших в лесных лощинах, потянулись на город порывы ветра, покатили волны-свитки лохматых туч. Серым, далеким пятном

мелькает гонимая бурей птица, налетает над городом, черной тряпицей полощется в вихре и, бросив хриплый крик, уносится в даль.

Стаей черных птиц налетают на город зловещие слухи, панику и смертный страх роняют в рыхлые сердца и скрываются неуловимые и бесследные.