– Баба...
– опустил глаза Бович.

Малинин пожевал мясистыми губами...

* * *

На условленном месте, на замерзшем притоке большой реки дожидался Баландин Марию Николаевну.

Круто от города отворачивала речонка, путаными перегибами уползала в тайгу. Теплый был день, по-весеннему солнечный. Свежий сосновый воздух неподвижно застыл в недвижных деревьях и играло вверху блистающее солнце золотое, било в голубом, звенящем колоколе...

Шуркнули лыжи там, позади, за поворотом.

Празднично засмеялось сердце, обернулся и ждет, а губы улыбкой открылись, белизну зубов радостно показали.

Головастый, черный дятел-желна работает на соседней пихте.

Цепко ползает по стволу, носом крепким отстукивает кору. Стукнет три раза, голову избоченит и блестящим, круглым глазом на Баландина комично смотрит. Потом - опять. Услышал лыжи, - удивился.

В одну сторону - верть головой: не понимает... В другую - тоже.

Озадачен. Подумал и сразу улетел.

Из-за бугра Мария Николаевна, на лыжах, в короткой жакетке, разрумянилась.

– Как я рад вас видеть...
– держит Баландин крепкую ручку в перчатке, если бы вы только знали!..

Она смеется голубыми, в тон неба, глазами.

Руку у него в руках забыла, а сама с восхищением на лес смотрит.

– Как тут тихо, как славно... А дальше... смотрите, снег совсем не тронут следом. Вы дальше не ходили? Вот хорошо, идемте в глубь...

Дружно лыжи шуршат, выдавливают белые змеи-дорожки. Островок посередине. Пухлый, вспученный горб снежный, холм, как свечками, сосенками уставленный. Деревца глубокой синей тенью переломились, а рядом, в панцырь снега, впаяло солнце золотую ленту...

– Взгляните, - говорит она, - березка наклонилась и вмерзла в лед вершинкой. Она наверное пьет... А эта кочка, - это голова богатыря, который спит. И с длинными, предлинными волосами. Они только желтые, как прошлогодняя трава, и шуршат, как листья... Фу, глупая какая я!.. Вы не смеетесь, что я так болтаю?

– Нет. Я думаю, что так и надо говорить в лесу. Тогда вы не чужая здесь... А смеюсь я просто оттого, что... никогда не жил так полно, как сейчас...

– Что это значит?

– Ну... то, что вы со мной...

Теплым взглядом скользнула и тихо:

– А еще?

– А еще оттого, что дело у меня такое, какое я люблю...

– Я знаю это дело, - серьезно говорит она.
– Вы красный, правда?

Голубые, ясные, интересующиеся глаза.

– Правда, - открыто соглашается Баландин.

– Вот видите, - обрадовалась она, - наши все говорят, что красные, как звери, кровожадные, страшные? А?.. Вот вы не такой.

– Ну, Мария Николаевна, - немножечко смущенно смеется Баландин, - ведь люди разные бывают среди всяких... А, в общем-то, что такое красные? Все наши мужики, все рабочие, еще, как я, такие...

– Все равно. Но мне они, почему-то, представляются хорошими... И если бы вы знали, как надоела мне домашняя тоска и эти страхи! Б-р-р... Главное, меня хотят заставить тоже бояться вместе с ними, тоже ждать противно и нудно чего-то гадкого... А я не могу бояться. Понимаете, мне хочется смеяться, прыгать, ну, словом, пусть я девчонка, пусть легкомысленная, а я не хочу жить так, как мне велят, и... не стану!
– упрямо стукнула лыжной палкой. Молчали, шли дальше.

По берегу столпились сосны. Кудлатые ежи заиндевелой хвои. Над речкой грузно навалилась ель и потянула за собой раздерганный букет осинок.

Под деревом протаял снег и искрится на солнце ломкой бахромою кружев изо льда.

– Вот трещинки пошли, - говорит Мария Николаевна, - здесь лед не прочный. А вон коряга, - настоящий деревянный осьминог... Под ней пещера. И вдруг представьте, там медведь следит за нами... Почему вы молчите? Где ваши мысли?

– Я думаю, что я... я люблю вас...

– И любите, - говорит она с восторгом, - это хорошо...

Зевнувшей пастью пересекла путь дымящаяся полынья. Остановились у самого края. Голову на его плечо отклонила, слушает безмолвие.

Черным маслом зыбится и бурлит холод воды, - коварный провал в глубины ночи... Посмотрел настойчиво и долго на задумчивостью овеянное лицо.

– Можно вас поцеловать?..

– Целуйте...
– говорит она.

Тишина.

Где-то, в тайниках тайги поет разливистую песню звонкая синичка и небо так широко, как раскрытая душа природы...

* * *

Начальник станционной милиции, Спиридюк, был вызван командиром охранного эшелона, и сухой и издерганный полковник, с лицом дегенерата и выцветшими, округлявшимися при волнении глазами предписал ему произвести по селу повальный обыск и ряд лиц по списку доставить в вагон, как заложников. Полковник говорил отрывисто и неясно, беспричинно свирепея от собственных же слов, а Спиридюк, одетый в офицерский френч и вытянувшись в струнку, глотал слова начальства.