Но вот, когда начнут прикалывать штыками - это гадость...

Живое, мягкое и теплое тело. И железный, туповатый, твердый штык...

Как несовместимо... Однако, совмещают. Таинственно: расстреливают.

Даже говорят на воле об этом шопотом. Где?
– Неизвестно. Кто? Неизвестно.

И вот, может быть, через час, через два, - ты, именно ты, думающий об этом, постигнешь тайну... Но какою ценой? Эту фразу поет кто-то в "Пиковой даме". Дорого бы дал я, чтобы сейчас послушать эту музыку...

Нет, брат, с такими удобствами не умерщвляют. Это - может быть, комфорт смертника XXII столетия, когда высокопросвещенная цивилизация вспомнит и о его печальной камере... Однако я чувствую, что совсем забыл о ремне и кирпиче... Ремень?
– К чорту. Разумом верю, а существом своим не слышу смерти. Ведь только уверившийся в ней надевает на шею петлю... Кирпич? Другое

дело. Дело настроения. Но, мне кажется, я сейчас настроен слишком серьезно, чтобы думать о таких пустяках.

Но как неприятно молчит темнота...

Мне все-таки очень, очень тяжело...

...............

На этом записки Баландина обрываются.

* * *

Четверо офицеров возились с пулеметом. Неладилось в замке. Один разлегся на полу и снизу, морщась и раздражаясь, завинчивал какой-то болт.

Молоденький безусый прапорщик тоскливо отвернулся на окно.

Он боялся. Старался нарисовать себе - как это будет. Улицы, дома, люди - все, как всегда. А вот, если не остановить, не предупредить, то случится непоправимое. Будет страшная боль, кровь... Брр... морщился.

Ах, кто бы остановил течение времени, кто бы всесильный удержал, пока еще не поздно? И другие - все хмурые такие, посеревшие...

Зазвенели шпоры, в казарму вошел Полянский. Черные усы закручены вверх, румяный с мороза, руки в карманах.

– Что вы возитесь, господа? Дайте-ка...

Присел у машины, среди расступившихся офицеров.

Один взгляд - и понял.

– Поверните. Еще... так. Теперь нажимайте. Вошло?

Пружина щелкнула - все было в порядке.

Встал довольный, улыбнулся в ус.

И все повеселели, и молоденькому прапорщику теперь уже не было страшно.

Деловито, энергично - несколько приказаний. Всем дело дал, всех занял.

Некогда думать о ерунде.

– Через полчаса вернусь!

Входил в свое крыльцо:

– Немного перекушу, а там: - усилить караулы... послать разведку пропасть дела! Жена, - шутливо крикнул, бросил на рояль фуражку.

Нырнула голова прислуги из двери:

– Они в спальне, - и исчезла.

"Что такое? Чудно..."

Как был, в пальто, прошел в спальню.

Это... чужая? Платье женино, а лицо не ее... Упало сердце, в непонимающем испуге.

– Что с тобой? Маруся?!

Мария Николаевна глядела в пол, молчала.

– Ты... не здорова?

Подбежал, хотел взять руку - она отдернула и отступила.

– Да что же?

С гримасой боли оторвалась, выдавила слова:

– Я давно собиралась сказать тебе... вам, что я больше не могу быть вашей женой...

– Ну... нет, - остолбенел Полянский и сам для себя незаметно упал-сел в кресло.

Она решилась, рвала себя до конца:

– Это мучит меня ужасно... Может быть, я очень скверная, дурная, что я молчала до сих пор... Но у меня не хватало сил... А теперь, я так убита, что мне все равно...

– Постой, постой, - останавливал Полянский и прекрасно зная, что это так, все-таки спрашивал, - ты... любишь другого?

– Да, - ответила она. В упор взглянула воспаленными, отчаянными глазами.

– Но... Марусечка, - чувствуя, что весь холодеет, цеплялся за тень надежды Полянский, - может быть... это не серьезно?

Только отвернулась к портьере и качнула головой отрицательно.

– Да... кто он?
– с внезапным переходом к бешенству, поднялся с кресла.

Она почуяла угрозу и, мстя за собственную муку, обернувшись, с презрением бросила:

– Этого вы не узнаете.

– А-а?..
– с растущей ненавистью, догадывался он, - во-от что, вот как?

И бросился из комнаты...

Охваченная ужасом, притихшая смотрела вслед ему.

– Постойте!
– и, умоляюще и слабо, - постойте!..