– Ага!

И выстрелил.

Захлопали, защелкали, перебегая по снегу, огни. И, точно молотками, заработали по стенкам. Поднялась пыль, летела штукатурка, угарный, едкий дым душил дыханье. Не думая, не рассуждая, весь в диком упоении дрался Архипов.

Инстинктивно отдергивался от злой, дрожащей струнки пули, всовывал патрон и дерзко, не хоронясь, стрелял в окно, платя ударом за удары.

И перестал палить тогда, когда осталось два патрона.

И, в тот же миг, с последней пулей, попавшей в медный таз, умолк противник. Медленно расплылся и затух звенящий всплеск металла.

В разбитое окно из комнаты, как будто нехотя, тянулся полог дыма и фантастическим туманом играл с блестящей, яркою луной.

– Генрих!
– окликнул Архипов.

Никто не отвечал и только четко тикали из мрака уцелевшие часы.

Еще спросил - молчит.

Тогда полез к нему по полу, натыкаясь на куски отбитой штукатурки, щепы и беспорядочно наваленные предметы.

В углу у печки привалился Плис.

– Што ты, парень... што ты...
– растерянно и ласково, как будто ободряя, шептал Архипов.

Внезапный шорох у двери заставил обернуться.

В испуге заслонил себя ружьем, прижался к мертвецу...

Два фосфорически горящих глаза уткнулись на него из тьмы.

Уж был готов стрелять, да догадался, что это Плисов осиротелый кот.

И тут же увидал в окошках отблеск пламени, почуял запах гари и понял, что настает конец.

"Сжигают...
– сказал он сам себе и усмехнулся, - трусы!"

По привычке, хотел уж выругаться крепко, да вспомнил, что рядом мертвый Плис, что сам он тоже умирает, и удержался. Потом прижал короткое ружье к груди, секунду подождал.

В загадочной, могильной тишине за стенкой рядом ворчал огонь, и искорка, влетевшая из темноты, оставила на миг кровавый, долгий след...

– Прощай, товарищ, - сказал он Плису и нажал гашетку, закрыв глаза.

* * *

Мчались, мчались события.

Нарастали, перепутывались, сталкивались.

Как в термометре ртуть, падала, замерзала для одних радость жизни, повышалась, крепла для других.

А для всех:

Телеграфная связь порвалась.

Железная дорога - останавливалась.

"Надо меньше рассуждать, - как привык, так думал Решетилов, торопился и шагал быстрее.
– У событий - есть логика. И довольно..."

Проходил по площади, мимо собора, взглянул на колокольню.

– Вероятно, про эту церковь рассказывала мне сегодня хозяйка, что на ней поставлены пулеметы... Все ждут. Как мало времени у меня и как много надо еще делать...

Приближался к кирпичным постройкам военного городка и вспомнил рассказ той же хозяйки о расстрелах, будто бы совершенных прошлой ночью.

У калитки ворот стоял часовой. Решетилов твердо подошел вплотную и властным, уверенным тоном:

– Где квартира начальника гарнизона?

Часовой посторонился, ткнул пальцем в стоявший напротив флигель и проводил испуганным взглядом удалявшуюся солидную фигуру в барской шубе.

Денщик с лоханью помой столкнулся у входа с Решетиловым.

– Барин дома?

– Никак нет, - оторопел солдат, не зная куда девать лоханку, - барыня дома.

– Доложи.

Стал в коридоре, ожидая.

"Ранний визит, - про себя усмехался, - одиннадцать часов и... как удачно: его нет..."

Распахнула дверь Мария Николаевна, высокая, на пороге появилась.

Вздрогнула, растерялась.

– М-сье Решетилов...
– запахивала на груди накинутый платок.

– Очень нужно видеть.

Не снимая шубы, прошел за ней Решетилов.

– Вы извините... У нас не убрано, - машинально, упавшим голосом говорила она, - садитесь...

Перед Решетиловым безразличная пестрота убранства, да большие глаза, наливавшиеся, наливавшиеся тревогой.

– Простите меня за бесцеремонность, но судьба одного общего нашего знакомого заставила меня это сделать...

– Николай Васильевич?
– закусивши губу, перебила она...

– Он арестован сегодня ночью...

Ахнула слегка, притянула руки к груди, задохнулась...

– Милая Мария Николаевна, ваше спокойствие нужно для многого...

– Что я должна делать?
– встрепенулась, - я буду спокойна.

Надеждой, отчаянием глаза переливались - скорей говори.

– Прежде всего самообладание...