– Чего ж не привесить?! Ты ведь привесил! – сказал Якуня.

– Тебе к лицу будет с саблей – лицом румян, пригож, как девица! – насмешливо поддержал Захарка.

«Посадский», – вписал он.

Якуня зарделся и стал еще больше обычного похож на Аленку.

– В конные, что ли, писать? – подмигнул Захарка и, не дождавшись ответа, в углу ярлыка поставил большое «С», что означало «стремянный». – Держи, стрелец, – сказал он, протянув ярлык.

– Ты тоже в стрельцы? – спросил он Иванку.

Захар пододвинул поближе чистый листок и писал, бормоча: «Иван Истомин, сын звонарев, от роду лет…» Вдруг он остановился.

– Постой-ка, Ваня. Ты ведь не вольный… Ты ж из владычных людей.

– Врешь! Макарка хотел в холопы меня, а я не холоп. Я – гулящий! Кой я владычный, коль в кузне посадской тружусь?

– Верно, – в задумчивости сказал Захар. – Ну, погоди. Смотри, ярлыков бы никто не касался. Я – мигом.

Захарка вышел в соседнюю горницу. Иванка ждал.

Вошел Захар с недописанным ярлыком.

– Нельзя, Иван, – сказал он. – Я дворянина спрошал, писать ли холопов и трудников монастырских, – он не велит.

– Ты б воеводу бежал спрошать! – вспыхнул Иванка. – Мне что дворянин! Мне старосты земски указ, не дворяне!..

– Ну-ну, не ори, не ори! Не в конюшне! Тот дворянин от старост посажен к прибору стрельцов да по ратным делам. Молвил «нельзя» – и нельзя! Эк все холопы сбегут во стрельцы. Кто же работать в холопстве станет?!

– Где старосты земски? – со злостью воскликнул Иванка.

– Нету во Всегородней. Утре придешь – и будут! – сказал Захар.

Он разорвал ярлык, на котором начал писать Иванку, и обратился к вошедшему парню.

– В стрельцы? – как обычно, спросил он.

Якуня ждал у крыльца.

– Пошли за ружьем! – весело крикнул он, махнув своим ярлыком.

– Иди к чертям! – оборвал Иванка, и, сорвав на Якуне обиду, с болью в горле он, не оглядываясь, бросился прочь от Земской избы.

На другой день Иванка, оставив работу в кузне, явился в Земскую избу к Гавриле.

– Дядя Гавря, вели Захарке меня приписать в стрельцы.

– Ишь, возрос воевода! – усмехнулся Гаврила. – Чего же тебя не писать! Под носом, глянь-ка, темнеет чего – не сажа! Пишись, пишись!..

– Он не пишет, – мрачно сказал Иванка.

– Пошто?

– Дворянин не велит какой-то. Сказывает – ты, мол, холоп и нельзя во стрельцы!

– Ишь ты, дело какое!.. Какой дворянин сказал?

– А я знаю?!

– Захар! – громко окликнул Гаврила.

Захарка вбежал.

– Пошто не пишешь Ивана в стрельцы? Кто не велит?

– Иван Чиркин. Ты сам наказал его слушать, а он не велит холопов писать… Посадских – писать, а холопов не мочно.

– Да я, Гаврила Левонтьич, ведь я не холоп. Макарий корыстью хотел меня ставить в трудники, а записи нет на меня. Я гулящий… Какой я холоп!.. – с обидой и горечью заторопился Иванка.

– Постой, воевода, постой, не спеши, – остановил его хлебник. – Ты, слышь-ка, иди да работай, а завтра во всем разберемся. Чай, хочешь не ты один!..

– Были еще у тебя холопы? – спросил Гаврила Захарку.

– С десятка два было, а станем писать – прознают и побегут отовсюду, – ответил Захарка.

– Ступай, Иван, разберемся. Завтра скажу, не горюй! – утешал Гаврила.

Но Иванку не успокоил его степенный и ласковый голос. Он уже не пошел в кузню, а возвратился домой.

Взглянув на него, бабка сердцем почуяла над любимцем невзгоду.

– Что стряслось, голубочек? – спросила она. – Что ты черен, как туча?

– То и черен – где б жернова взять, не знаю…

– К чему тебе жернов?

– Веревку на шею да с жерновом в воду!

– Ох, господи Сусе! Да что ты! Обидел кто?

– Все Захарка проклятый! Повсюду Захарка!

– А мы краше сосватаем, Ваня, – успокоила бабка.

– Да я не об том…

– Об чем же, Ванюша? Уж ты мне скажи. Кто лучше бабушки присоветует! Вместе рассудим.

И слово за словом бабка выпытала его обиду.

– Все минется, Ваня. Правда на свете всегда победна!

Захватив кошелку, словно идя на торг, бабка направилась во Всегороднюю избу.