Шрифт:
Оба старосты были на месте.
– Чего же вы с малым творите, бессовестны люди! – воскликнула бабка входя.
– Что стряслось, Лукишна? – спросил кузнец, ничего не слыхавший о том, что случилось с Иванкой.
– Не тебе бы спрошать, не мне ответ держать, – отрезала бабка. – Пригрел ты змея за пазухой. Сказывают, и дочку ему же прочишь.
– Кому дочку прочу? К чему тут дочка в земских делах! – огрызнулся Мошницын.
– Все к одному: обижаешь Ивана, а того-то балуешь! Захарка твой, ненавистник Иванушкин, злобу держит на малого. А в чем тут Иванка винен, что девке люб!.. Ликом румян, волосами кудряв дался и умом взял, и силой, и вежеством, а что твой Захарка? Недаром робята с мальства прозвали Пан Трык: зипун-то нарядный, а разум, вишь, с пятнушком – с равными сварится и старших не почитает… Не-ет, Иван не таков!..
– Да ты что, свахой, что ли, пришла, кочерга? Не к месту! – со злостью сказал кузнец. – Нет иного дела, как Ваньку хвалить, так ступай отсюда.
– Ка-ак так «ступай», всегородний староста?! Да куды ж ты меня, горожанку псковскую, из Земской избы гонишь! Что же мне, на съезжую к воеводе за правдой ходить?! Неправду в Земской избе творишь, а за правдой на площадь? Не те времена: я на площадь пойду, своею рукой во сполох ударю. С дощана закричу народу, как ты с Захаркой измену копишь. Я те дам «кочерга»! В земском месте да старухе охальное молвишь!..
Все бывшие в Земской избе побросали дела, обратясь к бабке.
– Постой, Лукишна, не горячись, не надсаживай печень – сгодится, – вмешался хлебник. – Ты толком сказывай, чего ради пришла?
– Того ради и шла, чтобы правды добиться. Ты сам рассуди, Гаврила Левонтьич: али Иван кафтан посрамит стрелецкий? До смерти на правде стоять будет – в том и взрощен! Сызмала правду любить обучала. Али, мыслишь, он в чем оробеет? Ирода Ваську Собакина и огнем палил, и водой мочил, и за глотку давил. Ну-ка, кто другой на беспутника, на обидчика покусился? Немца кто поймал на Великой? А ныне ему и «спасибо» от мира: иди, мол, не надобен!
– Во-он ты про что! – наконец догадался хлебник.
– Во-он про что! А ты думал? И сказываю – измена!
– Какая же в том измена? – спросил Гаврила с едва заметной усмешкой.
– А такая! Владыка измену на город творил? Творил. Иванкина бачку в железы продал? Продал! А Захарка Ивана владычным холопом пишет! Где же правда? Пошто его во стрельцы не берут? Захарка у вас своеволит! Он, вишь, старостам земским указ. Своего-то умишка у старост не вдосталь?.. Аленка молоденька девка – и та разумеет лучше…
– Ты вот что, старуха: ты дочь мою не срами! – оборвал кузнец.
– Мне срамить?! Да кого, Алену? Срамить?! Да издохни я разом на месте!.. Такую жену бы Иванушке – и умерла бы спокойно! Не в бачку дочка далася: не девка – жемчуг бурмитский! – кипя негодованием на кузнеца, разливалась бабка. – Тьфу, да что я, старая! Не к тому сейчас слово, – спохватилась она. – Во стрельцы-то Ивана писать укажи Захарке, Гаврила Левонтьич!
– Указал уж, Лукишна, пусть приходит, – сказал Гаврила, – никто перечить не станет.
– Указа-ал? – удивилась бабка. – Чего ж ты молчишь, бесстыдник! Пошто ж я слова золотые на ветер пущаю! Так, стало, идти Ивану?
– Идти, Лукишна, идти, – подтвердил хлебник.
Воротясь с пустой кошелкой домой, бабка взъерошила кудри любимца.
– И все-то ты попусту плел, неразумный!.. Иди да пишись во стрельцы – никто тебе в том не перечит! – сказала она и радостно расцеловала питомца.
6
– Напрасно спорили во Всегородней над челобитьем – загинула грамота наша. Раз челобитчиков похватали да заковали в железы, то и грамоту нашу бояре хитростью изолживят, а государь ничего и ведать не будет о наших нуждах, – говорили во Пскове. – Надо нам новое челобитье писать государю, просить его правды.
И земские выборные снова сошлись для составления челобитной.
– Мы отсель пишем, лишнее слово сказать страшимся, а недруги наши в Москву коробами лжу возят, на город клеплют. Писать так писать уж сплеча обо всех нуждишках. Половинничать нам не стать! – уговаривал Прохор Коза собравшихся для составления новой грамоты.
Середние и меньшие люди стали теперь хозяевами всего города, и дворяне да большие посадские не смели уже шуметь, как в первые дни. Выборные обратились к Томиле.
– Пиши, Томила Иваныч, всю правду: пусть ведает государь, каково житьишко народу под воеводской силой. Пиши сам, как ты знаешь. Человек ты книжный и худо не сделаешь, а мы припись дадим! – говорили выборные меньших.
Но были и робкие, осторожные люди, которые удерживали составителя челобитной от излишней смелости, и Томила не спорил с ними, боясь нарушить единство, которое установилось в городе и казалось ему дороже всего.
– Есть слух, что бояре пошлют на нас войско, а буде придется сидеть осадой, то все спасенье наше в единстве, – сказал Томила Гавриле Демидову.