Но народ принял это за шутку, и все кругом засмеялись. Засмеялся и сам Захарка.

– Уж не ты ли писал? – спросил он Иванку и подмигнул.

Но Иванка был уверен теперь, что почерк не чей иной, а Захаркин. Это были те самые хвостатые буквы, которые Иванка так ненавидел.

– Где грамотка? – крикнул он, подскочив к Ульяну Фадееву.

– Ему, что ли, отдал, – равнодушно кивнул стрелец на соседа.

– А я – тому, – указал тот еще дальше.

Иванка бросился спрашивать дальше, но грамотки не было: она пошла по рукам и пропала в толпе.

– Братцы, грамоту скрали! Захар писал, братцы! Ей-богу, Захар! – закричал Иванка в растерянности и отчаянии.

– Он у тебя лошадь, что ли, с конюшни свел аль невесту отбил? – с насмешкой спросил Фадеев.

– Может, ты сам написал, чтоб за Аленку помститься! – крикнул стрелец Сорокаалтынов.

– Неладно, Ваня, – кротко сказал Захарка, – ино дело наш спор за девицу, ино земски дела. Не путай!

Хлебник поднял руку, прерывая шум и крики.

– Скажи сам, князь, не сей ли к тебе приходил? – спросил он Волконского, указав на Захарку.

– Тот не молод был, – возразил окольничий.

– Что зря-то слушать пустых брехунов! – оборвал Мошницын, раздраженный упоминанием Аленки на площади, перед толпой. – Кабы грамота не ровна была всем, то как бы читали? Зато один пишет, а все читают, что буквы одни. Как по ним угадать!..

– Иди, Иван, с дощана. Заработал от князя саблю – и баста! – с досадой и нетерпением указал Коза.

Сдерживая обиду, Иванка спустился в толпу. Допрос Волконского продолжался, но Иванка не слышал расспросных речей. Он думал лишь об одном: как доказать, что записку писал Захарка.

– Неладно, Ваня! Аленка тебя пуще прежнего любит, – сказал Якуня, увидев его в толпе. – Вечор про тебя спрошала, пошто не пришел обедать… Захарке бы в обиду лезть да клепать бы, а не тебе!

– Уйди, а не то вот и дам!.. – озлился Иванка.

Свойственник Ордина-Нащекина, у которого остановился он в Москве, жил в небольшом достатке. Для приезжего стольника у себя в дому отвел он светелку, где Афанасий Лаврентьич сидел часами над чертежом города Пскова с окрестными монастырями, обдумывая до мелочей ход осады и всякие хитрости, какими способней бы одолеть мятеж, упорно готовясь к тому, что так или иначе, а все же добьется он увидать царские очи и говорить с царем и убедить его, что лучше, чем его, Афанасия, не сыскать ни советчика по псковскому делу, ни воеводы для приведения в покорность мятежного города.

Вдруг в светелку, где стольник сидел в одиноких и трудных думах, вошел молодой богато одетый красавец.

– Дозволь, Афанасий Лаврентьич, сударь, холопишку боярскому слово молвить, – вежливо обратился он от порога.

– Кто таков, молодец? От кого? – вскинув глаза, спросил стольник. – Что-то ты не холопска обличья!

– Ильи Данилыча Милославского стремянный, Первушка Псковитин, – скромно назвался гость.

– С чем пришел, Первой? Боярин прислал по меня?! – обрадованно спросил псковский стольник.

– Слыхал, Афанасий Лаврентьич, что ищешь ты ход к государю по псковскому делу. И я об том же болею. Прикажи, пожалуй, и завтра боярин пришлет меня за тобою.

– Что плетешь?! Как я боярину прикажу!

– Не боярину – мне прикажи. А уж боярин сам тебя видеть захочет. Опричь моего боярина кто к государю введет тебя без мешкоты! За покой державы душою болеет боярин Илья Данилыч… А когда говорить с ним станешь, примолви словечко, что ранее знал во Пскове Первушку и де ранее чуял, что из мальца взрастет муж разумный…

– А ты, холоп, я гляжу, волю взял на боярской службе! – одернул стольник. – Язык распустил!

– Возле умных людей набираюсь, сударь, – скромно сказал гость. – Пошлет меня боярин с тобою, сударь, мятеж покоряти, то я тебе пособлю, а сам от тебя черпну разума. Тебе ведь в город не влезти, а мне, холопишку, проскочить, что комаришке влететь! Письмо ли кому велишь отдать али так, на словах, – во всем буду исправен.

– А кого ты во Пскове знаешь?

– И заводчиков пущих ведал мальчонкой: Козу, да Гаврилу-хлебника, да Копыткова, Захара Осипова, подьячего, Шемшакова из площадных подьячих, а из великих людей Василия Собакина, воеводского сына, да и всех его слуг… А с Василием-стольником хотел я добро совершить: посадский извет для него расстарался, добыл, да, вишь, оплошал воеводский сын, в дороге пображничал и припоздал с изветом!

– Стало, твоих это рук?! – уже с живым интересом спросил стольник. – Ты извет послал воеводе?

– Оплошал Василий! – грустно сказал Первушка. – А то бы, бог дал, не быть бы и мятежу. Прихватили бы кликунов!..

– А ворам не продашься? – строго спросил стольник.

– Что ты, сударь! Я в милости у боярина. Не всяк дворянин от него ласку видит, как я. На той неделе мне молвил сам, что таков разумный холоп и дворянского званья не посрамил бы. Неужто же от воров мне ждать лучшего! Рыба ищет, где глубже!