Шрифт:
– А башку потерять не страшишься, коли воры признают?
– Как бог будет милостив, сударь! А пошлет бог удачи, то и государь своей милостью не оставит! На том живем. Кто добра не желает державе своей да чуточку и себе добришка!
Афанасий весело рассмеялся:
– Ну добро, Первой. Проведи к боярину. Уж я тебя не забуду!
2
Афанасий Лаврентьич Ордин-Нащекин все же добился свиданья с царем через царского тестя, боярина Милославского. Он высказал государю все свои мысли по поводу восставшего Пскова и теперь скакал царским гонцом с посланием к боярину Хованскому. Вместе с ним, слегка приотстав, ехал посланный Милославским для тайной службы боярский холоп Первушка.
Ордин-Нащекин сумел убедить царя в том, что помощь его необходима Хованскому в борьбе против псковских мятежников. Царь посылал его как нужного и полезного советчика к боярину. Только что возведенный в чин окольничего, недавний стольник, кроме грамоты, вез изустный тайный наказ царя, что было великой честью и служило знаком доверия. Окольничий знал, что царская грамота требует от Хованского во избежание кровопролития в Новгород не входить, а, приблизясь к нему, послать к мятежникам с уговорами.
Но вести, мчавшиеся навстречу царскому гонцу, говорили о том, что он запоздал с царским наказом: народ по дорогам рассказывал, что, с барабанами и распустив знамена, боярин Хованский ринулся в бой и вломился в новгородские стены. Вначале Ордин-Нащекин не верил «дорожным вракам», как звал он слухи, но «враки» все более крепли, а войска Хованского не было видно.
Проскакав до глубокой ночи, пристав ночевать в деревушке и выехав с первым лучом рассвета, окольничий заметил в рассветном тумане на пригорке толпу людей при дороге. На всякий случай он ощупал пистоль за пазухой и разобрал поводья. Первушка при этом внезапно отстал.
– Эй, где ты там? – крикнул Ордин-Нащекин.
– Подпруга чего-то… – отозвался Первушка.
Окольничий сдержал коня.
– Вот чего, малый, я, слышь, тебя плетью подпружу! Царское письмо у меня. Ну-ка, живо скачи вперед ведать, что там за люд.
– А вдруг, осударь Афанас Лаврентьич, там шиши придорожны, тогда что? – сказал Первой.
– Да сабля на поясе у тебя к чему? – возмутился окольничий.
– Вишь, их сколь – что тут сабля! – отозвался Первой.
– Стой, кто едет?! – крикнули впереди.
– Дворянин в боярина Хованского стан! – откликнулся Ордин-Нащекин, держа наготове пистоль, и тронул коня.
Толпа оказалась стрелецким обходом, пущенным для береженья дорог.
– Где ныне боярин? – спросил Афанасий Лаврентьич.
– В Новгороде наш боярин, – сообщили стрельцы. – Был намедни пятидесятник с объездом, сказывал – в городе пир горой: молодухи новгородские пекут и жарят для нашего войска – в радость за избавление от воров…
– Много ль воров побито? – спросил Афанасий Лаврентьич.
– Сказывал пятидесятник – без крови пустили. Куда ж им деться – вон сколько войска! – ответил стрелец, и в голосе его послышалось как бы сочувствие сдавшимся мятежникам.
Ордин-Нащекин помчался дальше.
К полудню солнце пригрело. Военный доспех, подбитый овчиной, казался не в меру тяжелым. Из-под шлема по лицу и по шее струился пот. Дворянин обнажил голову, подставив ее встречному весеннему ветру. В лесу, по которому приходилось скакать, пахло весенней прелью и смолистыми почками деревьев. На косогорах под полуденным припеком выглядывали синенькие подснежники и ранние анютины глазки. С земли подымалась прозрачная дымка. Пахари кое-где мерными, словно задумчивыми движениями взрывали борозды яровых полей. Мелькнули первые бабочки.
«Вишь, как у бога все мирно, а род людской и жужжит, и жужжит, и мятется, как окаянный!» – подумал окольничий.
По вечерней заре доскакали к грозным новгородским стенам. Воротники [182] заставили их показать подорожный лист. Воротный старшина, прочтя грамоту, скинул шапку. Караул расступился. Из-под скромно опущенных век воротного старшины сверкнула злоба вчерашнего мятежника.
«Крови б ему дворянской, то-то упился бы!» – подумал Ордин-Нащекин.
182
Воротники – сторожа крепостных ворот; подобно стрельцам, одновременно занимались мелкой торговлей и промыслами.
Пущенный с места вскачь жеребец ударил обоими задними копытами в стоявшую у ворот вонючую лужу, и старшина воротников с руганью отшатнулся, вытирая шапкой забрызганное лицо… Первушка нагло усмехнулся ему в глаза…
Они поскакали по улицам Новгорода, еще вчера непокорного и буйного, а сегодня утихшего под тяжелой махиной стрелецкого войска, ввалившегося в его стены. Все было мирно, только кое-где побитые двери лавок да пожженный дом торгового гостя Стоянова говорили о минувшей грозе. На дороге стояли лужи, в них плавали гуси. Звонили колокола. Народ шел к вечерне.