— Да, мы оба забылись. В этом и моя вина. По ее щекам потекли слезы.

— Никогда не хотела, чтобы ты женился на мне из чувства долга.

— Дорогая, я никогда не собирался делать это из чувства долга, неужели ты не можешь этого понять? Что мне сделать, чтобы ты поверила, что я тебя люблю?

Закрыв глаза руками, она молчала. Коул почувствовал знакомые угрызения совести оттого, что вовремя не сдержался.

— Почему бы нам не поговорить с ним завтра? Мы можем устроить ленч на берегу ручья.

— Но несколько дней я не смогу ездить верхом, — предупредила Эллисон.

— А мы поедем на джипе, втроем, и я все ему объясню. Как ты думаешь?

— Ну что ж, у нас нет выбора.

Он взял ее за руку, поднял со стульчика и притянул к себе.

— Он твой сын. Он мужественный парень и умеет сострадать. Он все поймет, я уверен. Эллисон улыбнулась, но ее губы дрожали.

— Но Он и твой сын. Порывистый, горячий. Ему не понравится, что его обманывали, Коул. Не думай, что ему это понравится.

— Безусловно. Но он выслушает наши объяснения. Разве нет?

— Надеюсь. Надеюсь, что у него хватит терпения хотя бы дослушать до конца, прежде чем он взорвется.

– Вы все это придумали? — спросил Тони, пристально глядя на них.

Они только что покончили с содержимым большой корзинки и отдыхали в тени тополя у ручья, неподалеку от Большого Дома.

Коул не успел ответить, как Тони хрипло добавил:

— Вы просто не хотите, чтобы я узнал о настоящем отце, — он повернулся к Эллисон, в его глазах была боль. — Ты всегда боялась мне о нем рассказывать. Это был плохой человек, которого ты стеснялась, и поэтому вы с Коулом решили придумать для меня какую-то историю?

Она обменялась взглядами с Коулом и перевела глаза на Тони.

— Тони, я никогда не стеснялась твоего отца. Твой дедушка сочинил историю о моем печальном замужестве. Не знаю, правильно он сделал или нет, но и после его смерти я это не отрицала. Мне казалось, что так будет лучше для тебя, пока ты не вырастешь. Я не видела причин переиначивать прошлое, потому что решила, что все позади. Я никогда не рассчитывала снова встретиться с Коулом, поэтому мне казалось, что и для тебя не имеет значения, кто твой отец на самом деле. Тони с отчаянием посмотрел на нее.

— Не имеет значения! Как такое может не иметь значения? Все эти годы я думал, что мой отец умер. Что у меня нет никого, кроме тебя. А оказалось… — Он укоризненно посмотрел на Коула. — Если вы на самом деле мой отец, почему вы появились только сейчас?

— Потому что я и не подозревал о твоем существовании, пока не встретил тебя на берегу, Тони. Поверь, знай я, что ты есть, я бы никогда не позволил ни тебе, ни маме исчезнуть из моей жизни.

С таким же укором в глазах Тони посмотрел и на Эллисон.

— А почему он не знал? Почему ты ему не рассказала обо мне? Почему ты скрывала, что я родился?

Она глубоко вздохнула:

— Тони, я думала, что Коулу это известно. И только, когда мы снова встретились, я узнала, что он не получил ни одного моего письма. Он и не догадывался, что я жду ребенка. Ему сказали, что мы с моим дедушкой внезапно уехали. Он даже не представлял себе, где мы и как со мной связаться. Все это было нагромождением печальных нелепостей, которые дорого нам обошлись.

— Ты всегда мне твердила, что каждый должен думать об ответственности в сексуальной жизни и все такое. А теперь говоришь, что сама… — Он замолчал и проглотил слюну. — Я ничему не верю. Все это очень странно. Получается, я случайно натолкнулся на человека на берегу, а ты говоришь, что он… — Тони затряс головой и вскочил на ноги. — Ты всегда мне врала! Говорила, что мой отец умер, а если он был жив, я должен был его знать! Ты врала мне!

Он кинулся вниз по склону холма, к дороге, ведущей к Большому Дому.

Эллисон тоже вскочила:

— Тони, подожди! Мы…

— Оставь его, — сказал Коул тихо. — Дай ему свыкнуться с тем, что он услышал. Для него это было как гром среди ясного неба.

— Он возненавидит меня! — надтреснутым голосом сказала Эллисон.

— За что?

— За то, что я обманула его! Он не забудет, как часто я ему твердила о том, что надо быть честным, не обманывать, даже если это сыграет против тебя. А теперь он видит, что сама я не жила по этим принципам.

Ее голову словно зажали в тиски и сдавливали все сильнее.