Но в душе он сознавал, что все это было много хуже, чем искалеченная нога Франко. Никита был при смерти, и он всего лишь просил избавить его от муки. Все произошло так быстро: ливень, поезд, дымившиеся рельсы... так быстро, так быстро...

Руки Михаила сжались крепче. Его трясло, так же, как Никиту. Ему приходилось оказывать такую услугу первый раз в жизни. Темная пелена застилала ему взор, глаза его наполнялись дождем. Это нужно сделать, это милосердно. Михаил взял себя в руки. Одна из передних ног Никиты поднялась, лапа легла на руку Михаила.

– Прости, - прошептал Михаил и, затаив дыхание, как можно резче повернул. Он услышал хруст, и тело Никиты дернулось. Потом Михаил, ничего не осознавая, пополз по дождю и грязи. Он зарылся в высокую траву и свернулся в ней калачиком, и дождь продолжал лить на него. Когда он собрался с силами снова посмотреть на Никиту, он увидел неподвижный обезноженный торс волка, с одной человечьей рукой и кистью. Михаил сел на землю, обнял колени, уткнулся в них подбородком, пытаясь успокоить себя. Он уставился на труп с одной рукой, покрытой белой кожей. Его нужно было убрать с путей прежде, чем утром его обнаружат стервятники. Его нужно похоронить поглубже.

Никита ушел. Куда?
– думал Михаил. И пришел к нему на ум вопрос Виктора: что есть ликантроп в глазах Божьих?

Он почувствовал, как что-то от него отпало. Наверное, это был последний цвет юности. То, что осталось, что ранее лежало, скрытое под ним, ощущалось сырым, с жесткими краями, словно кровоточащая рана. Чтобы прожить полноценную жизнь, подумал он, человеку нужно иметь такое сердце, которое обложено листами стали и извергает горячий пепел. И оно будет у него таким, если ему суждено выжить.

Он оставался возле тела Никиты, пока не перестал дождь. Ветер стих, лес присмирел. Лишь тогда Михаил побежал домой сквозь сгущавшуюся тьму, чтобы сообщить Виктору эту новость.

3

Петр зашелся плачем. Была самая суровая пора зимы; за стенами белого дворца завывал ветер, Виктор сгорбился над ребенком, лежавшим на подстилке из сена, которому было уже семь месяцев и он. Рядом поблескивал маленький костер, ребенок был укутан в оленью шкуру и в одеяло, которое Рената сшила из одежды путешественников. Петр не просто плакал, он пронзительно ревел, но не холод был тому причиной. Виктор, в бороде которого появились белые прядки, щупал лоб у Петра. Лоб горел. Виктор посмотрел на остальных.

– Началось, - сказал он. Голос у него был мрачен. Олеся тоже заплакала. Виктор рявкнул: - Замолкни!
– И Олеся отползла, чтобы успокоиться.

– Что мы сможем поделать?
– спросил Михаил, но он уже знал ответ: ничего.

Петр вот-вот должен был ступить на путь мучительных испытаний, и никто не мог помочь ребенку преодолеть этот путь. Михаил нагнулся над Петром; пальцами поправил одеяло, подтыкая его плотнее, просто потому, что испытывал потребность хоть что-то для него сделать. Лицо Петра горело, его льдисто-голубые глазки были окаймлены красным. На голове ребенка местами пробивались темные волоски. Глаза Олеси, подумал Михаил. Волосы мои. А внутри этого хрупкого тельца начиналась первая битва долгой войны.

– Он крепкий, - сказал Франко.
– Он справится.
– Но в голосе его не было уверенности. Как может дитя выжить после таких мук?

Франко поднялся на свою единственную ногу и с помощью соснового костыля доковылял до своей подстилки.

Виктор, Рената и Михаил спали кружком около ребенка. Олеся, свернувшись, спала, держась за Михаила. Плач Петра то усиливался, то сникал, становился хриплым, но не прекращался. Так же, как и вой ветра за стенами.

С каждым днем мучения Петра усиливались. Это было видно по тому, как он дрожал и корчился, как сжимал кулачки и, казалось, пытался бить ими по воздуху. Стая часто собиралась вокруг него; Петр горел огнем. Иногда он беззвучно кричал, разевая рот и крепко зажмуриваясь. Иногда плач наполнял помещение, и сердце у Михаила от него обливалось кровью, а Олеся плакала. Иногда, когда боли, казалось, стихали, Олеся пыталась накормить Петра сырым мясом, разжеванным ею в мягкую пасту; он большей частью поглощал ее, но становился все слабее, ссыхаясь у них на глазах, как старик. И все же Петр цеплялся за жизнь. Иногда плач ребенка становился столь ужасным, что Михаил думал о том, почему Бог вообще продолжает эти страдания. Иногда боль прекращалась на три-четыре часа, но потом она снова возвращалась, и плач возобновлялся. Михаил чувствовал, что и сама Олеся тоже была близка к кризису; глаза ее ввалились, а руки тряслись так, что она сама едва могла класть еду себе в рот. Она тоже старилась с каждым днем.

Как-то после долгой и изнурительной охоты ночью Михаила разбудили страшные хрипящие звуки. Он сел, потом было потянулся к Петру, но Виктор отстранил его, сам поспешил к ребенку. Рената сказала:

– Что это? Что случилось?

Франко проковылял на свет со своим костылем. Олеся только просто смотрела, глаза у нее были пустыми. Виктор сел на колени рядом с ребенком, лицо его было серым. Ребенок молчал.

– Он проглотил язык, - сказал Виктор.
– Михаил, подержи его, чтобы он не бился.

Михаил сжал тельце Петра, и было похоже, что он держал раскаленный уголь.

– Держи его так, чтобы он не дернулся!
– крикнул Виктор, пытаясь раскрыть рот ребенка и вынуть пальцами ему язык.

Это не удавалось. Лицо Петра посинело, он явно задыхался. Маленькие ручонки били по воздуху. Палец Виктора раскрыл рот ребенка, нашел язык и с помощью второго пальца подцепил его. Он выправил его; язык снова запал Петру в горло.

– Вытащи его!
– завопила Рената.
– Виктор, вытащи его!