— Пощадите! — умоляла она.

— Тебя во многом можно обвинить, Флора, — сказал он.

— Простите меня, господин!

— Только не понимаю, зачем тебе понадобилось все это?

— Я кое-что знала о вас, господин, — заплакала она, — и испытывала презрение. Сама мысль о вас была мне отвратительна. Меня передергивало, как только я представляла, как вы прикасаетесь ко мне.

— Ты считала меня «одинаковым», безвольным слабаком?

— Да.

— Ты думаешь, что была права? — спросил он.

— Нет, господин, — ответила она. — Я вижу, что ошиблась.

— Но даже если бы ты оказалась правой, разве бы это оправдывало твое поведение?

— Нет, господин!

— Разве рабыня может выбирать, кого ей придется удовлетворять?

— Нет, господин.

— От кого это зависит?

— От хозяина.

— Разве кто-нибудь считается с чувствами рабыни? — спросил Туво Авзоний.

— Нет, господин.

— Ты знаешь об этом?

— Да, господин.

— И тем не менее совершила этот поступок.

— Простите меня, господин, — простонала она.

Он взглянул на цветок рабства, лежащий в ногах кровати.

— Накажите меня, — попросила она. — Я ваша, делайте со мной, что хотите.

— Ты помнишь о своем господине?

— Я люблю его, — ответила она.

— Разве рабыни умеют любить?

— Только рабыни знают, что такое настоящая любовь.

— Я слышал, что любовь делает женщин рабынями.

— Вот почему такое запрещается «одинаковым», — объяснила она, — чтобы женщины не делались слабыми, не попадали под чужое влияние, не становились рабами. Но только в рабстве они познают самих себя и становятся по-настоящему свободными, — уточнила она.

— Любопытно, — ответил он.

— Подумайте, какими могут стать женщины, когда они становятся рабынями по закону и во всех отношениях.

— Похоже, ты боишься работы, наказаний и рабства, — сказал он.

— Да, господин. Но мы не можем выбирать хозяев — мы принадлежим и должны служить, не задавая вопросов. Однако даже в таком состоянии, при всем нашем отчаянии и ужасе, мы знаем, что мы желанны и готовы любить, что мы сексуальны, свободны и всегда являемся самими собой.

Он отложил плеть в сторону, склонился над ней и развязал ей руки.

— Ты можешь предложить мне цветок рабства, — сказал он.

Робко и смущенно она взяла цветок с кровати, опустилась на колени перед Туво Авзонием и двумя руками протянула ему цветок.

— Я отдаю вам свой цветок рабства, господин, — прошептала она.

— Встань, отвернись и сложи руки за спиной, — приказал он.

Она почувствовала, как он связывает ей запястья — грубо и жестко, за спиной. В одной руке она все еще сжимала цветок. Она была связаны так, что ее руки оказались схваченными тонким черным шнурком пониже спины.

— Господин? — спросила она.

— Ты выполнила приказ своего хозяина, — сказал он. — Ты пришла ко мне и предложила цветок рабства. Наверное, когда-нибудь ты еще придешь ко мне и будешь служить так, как я захочу, а теперь я пощажу тебя для твоего хозяина.

— Не понимаю, — произнесла она.

— Я не принял цветок, — добавил он. — Я отказываюсь от тебя. Возвращайся к своему хозяину.

— Неужели я не интересна вам? — спросила она.

— Плутовка, — ответил он, — я отсылаю тебя из комнаты, пока еще могу справиться с собой.

— Господин! — радостно воскликнула она.

— Тем более, что когда-то ты принадлежала к хонестори, гражданам Империи, патрицианскому роду.

— Но не теперь, — уточнила она.

— Да, теперь уже нет, — улыбнулся он.

Он взял из ее руки цветок и прикрепил его к шнурку на поясе. За шнурок он также заткнул шелковые повязки и юбку — возле левого бедра.

Он подошел к двери и открыл ее.

Она смотрела на него с радостью и благодарностью.

— Выходи, — хрипло приказал он.

— Господин! — вскрикнула она.

— Тебя обязательно выгонять из комнаты плетью? — осведомился он.