— В таком случае ему известно и о том, в какой трудной мы ситуации. — Повернувшись к юноше, Жан Ромбо добавил: — Вы поможете нам выбраться отсюда? Боюсь, за воротами уже наблюдают. И по-моему, моя дочь еще какое-то время не сможет лазить по крышам и деревьям.

— Я устрою так, что вы уйдете отсюда. Но куда вы отправитесь?

— Не знаю. Куда-нибудь подальше. Я не могу планировать надолго.

— А я могу. — Анна приподнялась на кровати, и Тагай поспешил подложить ей под спину подушки. — Теперь я знаю, куда увезти руку.

— Еще один сон, дитя?

— Не сон. Я точно знаю. Рука Анны Болейн никогда не будет здесь в безопасности.

— Во Франции? Значит, следует вернуться в Италию и оставить ее у себя? Не думаю, чтобы твоей матери это понравилось.

Жан попытался выдавить улыбку, но безуспешно.

— Я хотела сказать, рука королевы Анны не будет в безопасности нигде в этом свете, — пояснила дочь.

— Тогда мы обречены, дитя. Мы не можем вечно находиться в бегах. Эта рука имеет обычай менять место обитания. Поверь мне, уж я-то знаю.

Анна Ромбо посмотрела сначала на Тагая, потом — снова на отца.

— Тагай рассказал мне о другом свете. Его собственном. Он называется Канадой. Этого света почти не коснулась наша… языческая жестокость. И там у них есть священные места. И полная луна, при которой ее можно похоронить. Возможно, королева Анна наконец сможет обрести там покой.

От изумления Жан утратил дар речи. А вот когда слова девушки услышал Тагай, его сердце забилось быстрее. Потому что в это же самое мгновение он понял, что Анна права. Она упала с неба именно для того, чтобы принести ему исполнение его заветного желания.

Юноша возбужденно проговорил:

— Мы сможем сесть на корабль в Бретани. Мы сможем плыть за солнечными лучами к моей стране.

К Жану вернулась наконец способность говорить.

— Я слышал о тех краях. Но они не похожи на испанские колонии в Америках, где существуют порты, растущие города, цивилизованные люди. Французы отказались от попыток обосноваться в Канаде. Там никого нет!

— Прошу прощения, но вы ошибаетесь. Там — мой народ.

Жан попытался понять уверенность, которая теперь читалась на обоих обращенных к нему молодых лицах.

— Даже если бы нам удалось найти капитана, который там побывал и смог бы нас отвезти (а мне кажется, что последний корабль плавал в Канаду в те времена, когда вы, Тагай, были еще ребенком!) — знаете ли вы, сколько золота понадобится, чтобы заплатить за проезд? — Жан увидел, как погасла радость на лице его Анны. — У нас ничего не осталось, Анна. Это невозможно. Невозможно!

Наступило молчание. Его нарушил Тагай:

— Я знаю, где есть золото. Много золота. Золота, которое по праву принадлежит мне.

Жан переводил взгляд с одного лица на другое и видел, как к молодым людям возвращается решимость.

— Отец, прежде ты всегда мне верил! Поверь и сейчас.

— А как же наши преследователи — мой сын, тот иезуит, все имперские агенты, которые, возможно, уже сейчас дежурят у ворот? Пусть это дворец, но по мне он все равно попахивает ловушкой!

— Из любой ловушки найдется выход, — объявил Тагай.

Жан явственно ощущал связь, соединившую их, незнакомого индейца и его родную дочь. Он сразу понял это, еще в первый миг, когда наблюдал за ними, стоя в дверях. И вспомнил, как десятки лет назад другие темные глаза смотрели на него. Бекк глядела на него из-под той пустой виселицы — там, на перекрестке, в долине Луары. Бекк любила его. И вдвоем они смогли совершить невозможное.

Каждую карету, выезжавшую из ворот, внимательно осматривали. Если занавески в ней были опущены, Джанни находил предлог заглянуть за них — обычно присоединяясь к нищим и притворяясь, будто просит милостыню. Иногда в качестве награды он получал от кучера удар хлыстом. Но каждый осмотр давал одинаковый результат: изумленные дамы и возмущенные дворяне. И никаких хранителей руки.

А потом, когда колокол возвестил шесть часов, через ворота пронесли портшез. Каждый из четырех шестов держали двое мужчин, однако не они, а лицо человека у окна заставило Джанни схватить Томаса за руку.

— Мой отец! — прошептал он.

Лицо Жана Ромбо выглядывало между краем шапки слуги и высоким воротником плаща: он осматривал улицу, одновременно пытаясь опустить шторку. Он все еще сражался с ней, когда портшез пронесли рядом с наблюдательным постом. Отец проплывал всего в нескольких шагах от них, но Джанни и Томас смотрели теперь за его спину, на другую сторону портшеза. Длинные черные волосы выбивались из-под белого кружевного чепца и падали на плечо зеленого платья.

Шторка опустилась.