очень хотелось как можно дальше отойти от города, до конца использовать этот дождливый вечер,

который так кстати выдался сегодня и надежно скрыл от овчарок след беглецов. Изнемогая, Иван все

выше и выше забирался в горы, ибо только там, в Альпах, можно было уйти от погони, а внизу, на

дорогах, в долинах, их ждала смерть.

Проклятые горы! Иван был благодарен им за их недоступность для немецких охранников и

мотоциклистов, но он уже начал и ненавидеть их за то, что они так безжалостно отнимали силы и могли,

как видно, вконец измотать человека. Это совсем не то, что его последний побег из Силезии: там легко

было ночью шагать по полям и лугам - звезды в светлом небе указывали путь на родину. Они шли тогда

небольшой группой. Тайно пробираясь в немецкие села и фольварки бауэров, добывали кое-что из

съестного - главным образом овощи, а также молоко из бидонов, подготовленных у калиток для отправки

по утрам в город. Весь долгий, мучительный от бездействия день, поочередно бодрствуя, сидели,

забившись где-нибудь во ржи или кустарнике. Правда, страху натерпелись и там. Целый месяц,

оборванные, небритые, страшные, пробирались они к желанным границам родной земли. Неизвестно,

как остальным, а ему очень не повезло тогда: вырвавшись из рук эсэсовцев, он попал в руки таких же

сволочей, которые с виду показались своими. Когда его везли в город, то просто не верилось, что они не

шутят, - такие это были обыкновенные деревенские парни, незлобиво ругавшиеся на понятном языке,

одетые в поношенные крестьянские свитки и, кроме дробовиков, не имевшие другого оружия. Только у

того, что был с белой повязкой на рукаве, висел на плече немецкий карабин...

А теперь вот горы, Лахтальские Альпы - неведомый, загадочный, никогда не виданный край, и снова -

маленькая, упрямая надежда обрести свободу.

Иван очень устал, и, когда начал присматриваться, где бы приютиться на ночь, сзади глухо стукнуло

что-то, и по обрыву посыпались камни. Он оглянулся - его спутница лежала на склоне и, казалось, даже

не пыталась подняться. Тогда и он остановился, выпрямился, перевел дыхание. Уже смеркалось. Сверху

почти неслышно моросил мелкий, как пыль, дождь. Вокруг тускло серели громады камней.

Беспорядочными космами чернели вверху сосны. Отяжеленное непогодой и мраком, низко осело небо.

Мокрая одежда, нагреваясь при ходьбе, слегка парила, и влажную спину - стоило только остановиться -

сотрясала дрожь. Он видел издали темный силуэт спутницы, едва заметные движения ее головы и

неподвижные, голые до локтей руки - она не вставала. Тогда он сошел вниз, сунул за пазуху пистолет и,

нагнувшись, бережно приподнял ее легкое тело. Она зашевелилась, села, не открывая глаз, и он,

постояв, с досадой подумал, что придется, видно, заночевать здесь.

Иван осмотрелся - с одной стороны круто вверх поднималось нагромождение скал и камней, а с

другой склон терялся внизу в сумеречной чаще леса. Оттуда полз и полз густой, промозглый туман. Уже

не видно было, какая там глубина, только где-то далеко, в сизой парной тишине, монотонно клокотал

ручей.

Терешка тронул девушку за плечо: дескать, подожди тут, а сам двинулся дальше, всмотрелся в сумрак

– в одном месте над каменистым склоном слегка нависала скала. Убежище, конечно, было не ахти какое,

но от дождя защищало, а на большее рассчитывать не приходилось.

Осторожно ступая по острым камням, он вернулся назад.

9

Удивительно, куда девалась недавняя живость этой девушки, ее смелость перед мотоциклистами -

она выглядела теперь мокрой, усталой птицей, нелепой судьбой заброшенной в это ущелье. Тяжело

дыша, девушка не реагировала на прикосновение его руки, не встала на ноги, а еще больше сжалась в

маленький дрожащий комочек.

– Пошли передохнем, - сказал он.
– Отдохнем, понимаешь? Ну, шлауфен, или, как тебе сказать...

На минуту она притихла, сдержала дрожь, однако продолжала сидеть, низко опустив голову. Он

немного постоял, затем обеими руками подхватил ее, намереваясь перенести в укрытие. Девушка с

неожиданной силой дернулась в его руках, что-то по-итальянски вскрикнула, забила ногами, и он