Он был озабочен и вовсе не склонен к шуткам. Она, видимо, поняла это и стала серьезнее, нервно

подернула узенькими худыми плечиками под влажной со вчерашнего дня курткой, вздохнула и с

любопытством взглянула на него снизу.

По старой воинской привычке он прежде всего осмотрелся и понял, что действительно проспал, что

давно уже рассвело. Солнце, правда, еще не выкатилось из-за гор, но безоблачное небо, казалось,

звенело от утренней яркой голубизны. Всеми цветами радуги сияла противоположная, освещенная

сторона ущелья - серые скалы, сосны, широкие крутые расселины и высоченные утесы. Эта же сторона

дымчатой серой массой терпеливо дремала, еще не распрощавшись с сумраком ночи.

– Горы карашо!
– увидев, что он всматривается в окружающее, сказала она.
– Как сто?.. Эстетике!

Стукнув своими колодками, она вскочила с камня, на котором сидела, и тоже выбежала из-под скалы,

любуясь обилием солнца на противоположной стороне ущелья. Иван, однако, был безразличен к

природе. Как и каждое утро в плену, вместе с пробуждением все его существо, каждую частицу тела

охватило мучительное чувство пустоты - обычный, знакомый до мелочей приступ голода. Есть было

нечего и теперь. Где в этих проклятых горах добыть еду, он не знал и в то же время совершенно

отчетливо сознавал, что голодные они далеко не уйдут. Постояв немного, он проглотил слюну и,

равнодушный к тому, что занимало ее, спросил:

– Ты куда пойдешь?

Она, не поняв, подняла брови.

– Марш-марш куда?
– казалось, начиная раздражаться, повторил он и махнул в разных направлениях:

– Туда или туда? Куда бежала?

– О, Остфронт! Рус фронт бежаль.

Он удивленно взглянул на нее.

11

– Си, си7, - подтвердила она, видя его недоверие.
– Синьорина карашо тэдэски8 пуф-пуф.

Вот это здорово! Ее наивность уже с утра начинала злить его. Иван, нахмурившись, глядел в это

подвижное и чересчур, по его мнению, красивое лицо: не шутит ли она? Но она, по-видимому, не шутила,

вполне серьезно высказала свое намерение и теперь, ожидая, что скажет Иван, бездонными глазами

взглянула на него.

– Какое пуф-пуф? Глупости, - сказал он, плотнее закутываясь полами куртки.

– Вас? Что ест глупост? Руссо учит синьорина руски шпрехен?

– Посмотрим.

– Посмотрим ест карашо. Согласие, я?
– шутливо допытывалась она. Но он не ответил - вздрогнул,

ощутив на спине холодноватую влажность куртки, взглянул на нелепые круги-мишени на груди: надо

позаботиться и об одежде; в этом полосатом одеянии не очень-то далеко уйдешь. И он, подцепив

пальцами, с треском сорвал с куртки винкель и номер; она по его примеру сразу же принялась сдирать

свои. Но ноготки ее тонких пальцев были слишком нежны, а нитки не настолько слабы, чтоб легко

поддаться. Тогда она шагнула к нему и, по-детски оттопырив полную нижнюю губу, повела плечом:

– Дай.

– Не дай, а на, - сказал он и повернулся к ней. Острые бугорки под влажной мешковиной куртки

заставили его нахмуриться и сжать губы; она, заметив это, поспешно сгребла на груди складку и

оттянула ее. После короткого колебания Иван взялся за уголок винкеля и сильно рванул его. Чтобы не

оставлять следов, смял тряпки и сунул их в щель под камнем.

– Грацие! Спасибо.

– Ты где по-русски училась?
– спросил он.

– Италия, Рома училь. Лягер русска синьорина Маруся училь. Карашо русска шпрехен, я?

– Хорошо, - равнодушно согласился он.

– Понималь отшень лючше карашо, - похвасталась она, и Иван внутренне улыбнулся этой ее

наивности. Он, правда, думал о другом.

– Где Триест, знаешь?

– О, Триесте! Горы, - живо отозвалась она.

– Знаю, что горы. А где, в какой стороне?

Она взглянула в одну сторону, в другую и уверенно махнула рукой туда, откуда поднималось над

горами еще невидимое здесь солнце.

– Туда дорога Триесте.

«Дорога!» - невесело подумал Иван. Ничего себе дорога - через горный массив Альп, через теснины и

реки, а главное - через густонаселенные долины и оживленные автострады. Не так уж близок этот