решал про себя. Умирать он, конечно, не стремился. Как и все, хотел жить. Трижды пытался вырваться

на волю (однажды дошел почти до Житомира). И тем не менее в жизни, оказывается, бывает момент,

когда надо решиться закончить все одним взмахом.

И он шагнул к Сребникову:

– Дай сюда.

Сребников удивленно моргнул скорбными глазами, послушно разнял пальцы. Терешка переставил

кувалду к себе и немного смущенно скомандовал:

– Ну, что стали? Берем. Чего ждать?

Суровый Голодай, нервный Жук, озабоченный Янушка с недоумением взглянули на него и,

оживившись вдруг, подступили к бомбе.

7

– Взяли! Жук - веревку. Лаги давайте. Куда лаги девали?
– с неестественной бодростью распоряжался

Терешка и в поисках заранее припасенных палок выглянул из ямы. Но тут же он вздрогнул, остальные

замерли рядом. Предчувствуя беду, Терешка медленно выпрямился во весь рост.

Невдалеке от ямы в пыльном потоке косых лучей стоял командофюрер Зандлер. Он сразу увидел

Ивана, их взгляды встретились, и Зандлер кивнул головой:

– Ком!

Терешка выругался про себя, отставил к стене кувалду и быстро (медлить в таком случае было

нельзя) по откосу вылез на раскиданную вокруг ямы землю. Сзади, настороженные, притихли,

притаились товарищи.

В пыльном, пустом с этого конца цехе (боясь взрыва бомбы, немцы повытаскивали отсюда станки)

было душно, повсюду из пробитой крыши струились на пол пыльные лучи полуденного солнца. В другом,

разрушенном конце огромного, как ангар, сооружения, где разбирала завал команда женщин из сектора

«С», сновали десятки людей с носилками; по настланным на землю доскам женщины гоняли груженные

щебенкой тачки.

Зандлер стоял в проходе под рядом опор, сбоку от большого пятна света на бетонном полу, и,

заложив за спину руки, ждал. Терешка быстро сбежал с кучи земли, деревяшки его громко простучали и

стихли. Хмуря широкие русые брови, он остановился в пяти шагах от Зандлера, как раз на освещенном

квадрате пола. Эсэсовец, вынеся из-за спины одну руку, пальцами дернул широкий козырек фуражки:

– Ви ист мит дер бомбе?4

– Скоро. Глейх5, - сдержанно сказал Иван.

– Шнеллер хинаустраген!6

Зандлер подозрительно поглядел в сторону ямы, из которой торчали головы четырех пленных, потом

испытующе - на Ивана; тот стоял по-солдатски собранный, готовый ко всему. Острым взглядом он впился

в бритое, загорелое лицо немца. Оно было преисполнено сознания власти и достоинства. В то же время

Иван настороженно следил за каждым движением его правой руки. Неподалеку от них, на другой

половине цеха, две женщины в полосатой одежде опустили на землю носилки и, пересиливая страх, с

любопытством ждали, что будет дальше. Немец, скользнув взглядом по плечистой фигуре гефтлинга,

внешне выражавшей только готовность к действию, понял это по-своему. Ступив ближе, он протянул к

нему ногу в запыленном сапоге.

– Чист о!
– спутав ударение, кивнул он на сапог.

Иван, разумеется, понял, что от него требовалось (это не было тут в новинку), но на мгновение

растерялся от неожиданности (только что он подготовился совсем к другому) и несколько секунд

помедлил. Зандлер ждал с угрозой на жестком скуластом лице. Дольше медлить было нельзя, и парень

опустился возле его ног. Это унижало, бесило, и Иван внутренне сжался, подавляя свой непокорный,

такой неуместный тут гнев.

Согнувшись, он чистил сапог натянутыми рукавами куртки. Сапоги были новые, аккуратно чищенные

по утрам, и вскоре головка первого стала ярко отражать солнце. Потом заблестели голенища и задник,

только в ранту еще осталось немного пыли да на самом носке никак не затиралась свежая царапина.

Командофюрер тем временем, щелкнув зажигалкой, прикурил, спрятал в карман портсигар. На Ивана

дохнуло запахом сигареты - это мучительно раздражало обоняние. Затем немец, кажется, стряхнул

пепел. На стриженую голову Ивана посыпались искры, какая-то недогоревшая соринка больно обожгла