Иван сразу весь подобрался. Он понял, но никак не хотел поверить, что снова нависает над ними

беда. Проклятый муравей разгуливал уже между лопатками, но парень не шевельнулся, чтобы стряхнуть

его, - суровым, беспощадным взглядом он впился в австрийца.

– Эсэс! Дорт эсэс! Штрейфе14, - беспокойно говорил человек. Он был взволнован, пот ручьем лился по

его немолодому, обрюзгшему лицу; в его груди, словно гармонь, удушливо скрипело и свистело на все

голоса. Иван оглянулся и прикусил губы.

– Где эсэс?

– Дорт! Дорт! Ихь мэхтэ инен гутмахен15, - махал рукой австриец.

– Ду найн люгэн?16

– О найн, найн! Ихь бин гутэр мэнш!17 - горячо говорил он и, сменив тон, на ломаном русском языке

произнес: - Я биль плен Сибирь.

В его встревоженных глазах мелькнуло что-то теплое, как воспоминание, и Иван понял: он не

обманывал. Надо было спешить. Их вот-вот могли обнаружить тут. Исчезла последняя надежда

заполучить хотя бы кусочек хлеба.

– Ду вэр? Варум хир?18 - строго спросил Иван и за рукав тужурки бесцеремонно дернул австрийца с

тропинки.

– Ихь бин вальдгютер. Дорт ист майн форстей19.

Иван взглянул вверх, куда показывал человек, но никакого дома не увидел, зато заметил, как из чащи

выскочила Джулия. Вероятно, она слышала их разговор и закричала:

– Руссо! Руссо! Бежаль! Руссо!..

Не обращая внимания на ее предостерегающий крик, Иван еще раз дернул австрийца за плечо и

вырвал у него из рук мешок:

– Эссен?20

– О я, я, - подтвердил тот.
– Брот21.

Австриец, видимо, все понял, оглянулся, быстро опустился на колени и дрожащими пальцами

расстегнул «молнию» своего мешка. Иван выхватил оттуда небольшую черствую буханочку хлеба.

Австриец не протестовал, только как-то обмяк, сразу утратив недавнюю свою живость, и на мгновение в

душе Ивана шевельнулся упрек. Но он тут же подавил его, отпрянув под сосну, бросил взгляд вверх, на

серые снежные вершины, и оглянулся. Австриец застегивал мешок, пальцы его никак не могли

справиться с «молнией», тогда Иван бросил подскочившей Джулии хлеб, а сам снова шагнул к человеку.

– Снимай!

Он забыл, как назвать по-немецки тужурку. Австриец не понял, и парень выразительно тронул его за

рукав. Но австриец почему-то не спешил отдавать одежду; на старческом, красноватом от

склеротических прожилок лице скользнула растерянность. Иван крикнул:

– Шнеллер!
– и дернул настойчивее.

13 Господин пленный!.. Господин пленный! Не нужно пистолета! Эсэс!.. (нем.)

14 Эсэс! Там эсэс! Облава! (нем.)

15 Там! Там! Я желаю вам добра (нем.).

16 Ты не врешь? (нем.)

17 О нет, нет! Я честный человек! (нем.)

18 Ты кто? Почему здесь? (нем.)

19 Я лесник. Там мой дом (нем.).

20 Кушать? (нем.)

21 О да, да. Хлеб (нем.).

14

– Шнеллер! Шнеллер, руссо! - приглушенно, но очень тревожно звала его из сосняка Джулия, и

австриец с какой-то безнадежностью, вдруг расслабившей все его существо, снял с себя тужурку. Иван

почти вырвал ее у него из рук и в последний раз взглянул в глаза этому человеку. Иван понимал: это

была черная неблагодарность, но иначе поступить не мог.

Он побежал в сосняк, где мелькнула полосатая куртка Джулии, и, уже отдалившись, оглянулся:

австриец стоял на прежнем месте в синих подтяжках поверх светлой сорочки и, опустив руки, смотрел им

вслед. Что было в том взгляде, Иван так никогда и не узнал.

8

Они изо всех сил бежали вверх.

Уже через четверть часа их лица взмокли от пота, шаги стали короче - беглецы изнемогали. Сосняк

кончился. Они выбрались на пологий травянистый косогор. Тут, очевидно, проходила верхняя граница

леса, и дальше высились голые, обросшие мхом скалы, глыбы камней, да высоко, в самом небе, был

виден серый, будто крыло куропатки, присыпанный снегом хребет. Подъем становился все круче и

упирался впереди в отвесную скалистую стену, приблизившись к которой Иван понял, что взобраться

наверх тут не удастся. Тогда он свернул и побежал вдоль этой гигантской преграды в поисках удобного