донеслись чужие голоса: то были немцы, двое или больше. Хозяин не понимал их или, может, не хотел

понимать. Иван все слышал, переводчик ему не был нужен.

– Вэр ист? Вэр лауфт?24 - крикнул немец.

– Ин дизем аугенблик. Их хабе гезеен!25 - настаивал второй.

– Паночки, нэ розумiю. У мэнэ нiкого нэма. Што вы?

У Ивана враз спало напряжение, - значит, хозяин не выдаст, слава богу, хоть в этом повезло. Может,

теперь не найдут. И он прижался к стенке плотнее, скорчившись в три погибели и почти не дыша. Немцы

закричали громче, выругались, заплакал ребенок в углу, откуда-то, видно, с печи спрыгнув на пол, к нему

бросилась женщина, начала успокаивать. Один из немцев, лязгнув затвором винтовки, вбежал в хату -

возле печи мелькнула тень. Громче закричали дети, загремели топчаном: немцы разбрасывали их

постели. Иван ждал, держа руку на рукоятке автомата, хоть и не знал, как в таком положении стрелять.

Немцы, громко топая сапогами, заглянули на печь, звякнули заслонкой, и сразу же луч фонарика

метнулся по задней стенке подпечья. Иван даже зажмурился, ожидая крика: «Хераускрихен! »26 Но лучик

был слабый (видно, разрядилась батарейка), немцы ничего не увидели, и сапоги застучали дальше.

Вскоре шаги притихли - видимо, немцы искали уже в сенях. Тогда он, не шевелясь, выдохнул и опять

медленно вдохнул воздух, не веря случившемуся - неужто пронесло? И действительно, шаги совсем

стихли, только всхлипывали возле печи дети, и мать, стуча босыми ногами, кидалась, наверно, к окнам -

немецкая речь слышалась уже со двора. Там что-то говорил хозяин, по-видимому направляя солдат

подальше от хаты. И в самом деле, уже все успокоилось. Хозяин, должно быть, вошел в сени, к нему

подбежала жена, она что-то быстро-быстро затараторила, в смятении чуть не плача, но хозяин строго

прикрикнул на нее: «Хватит! Замолчи!» Женщина умолкла, вернулась в хату и занялась детьми.

24 Кто такой? Кто бежал? (нем.)

25 Только что. Я сам видел! (нем.)

26 Вылезай! (нем.)

17

Иван хотел уже было вылезти, чтобы перебраться куда-нибудь в более надежное место, как хозяйка

испуганно запричитала:

– Пэтро! Пэтро! Ой лышэнько, Гриць идэ...

Иван снова притих, хозяин вышел, с минуту его не было слышно, потом во дворе раздалось

язвительно-учтивое: «Добры день, герр Пэтро!» Хозяин сдержанно ответил на приветствие. Что-то

щелкнуло, будто ударили кнутом по голенищу, и тот же голос буднично, словно разговор шел о пустяке,

произнес:

– Кого ховаешь? А ну, давай его сюды!

– Нiкого я нэ ховаю, кум Гриць! Перехрыстыться, што вы!

– Ага! Нiкого. Што ж, проверымо! Ганна!
– крикнул Гриц.

– Я тута, кум, - отозвалась с порога хозяйка.

– Кого Пэтро ховае, признавайся!

– Ой, хиба ж я ведаю! Нiкого ж вин нэ ховае, кум Гриць.

– Не ховае! А ну, Настуся, скажи: де татко ховае бандыта?

– Нэ видаю, - ответил боязливый детский голосок.

– Нэ видаешь! Побачымо, - многозначительным спокойным тоном прогнусавил Гриц.

У Ивана в подплечье от злости на этого выродка даже онемели скулы - так захотелось выскочить и

всадить ему в брюхо десяток пуль. Но он не знал, сколько еще там подручных, и снова недоброе

предчувствие завладело им: он понял, что этот - не немец, свое дело он знает отменно.

– Глух, нэси солому. Ты, Жупан, тэж. Зараз мы дознаемось, дэ вин ховается. Мы його подсмажэмо.

Во дворе затопали шаги, стукнули где-то поблизости двери - видно, люди побежали в сарайчик. Иван

догадался, что задумал этот, не дожить бы ему до воскресенья, Гриц. «Неужели он решится поджечь,

неужели так поступит со своим человеком, который этого негодяя еще называет кумом?» - мучительно

думал Иван.

Под окнами что-то зашуршало, свет в подпечье померк. «Наверное, положили солому», - заметил про

себя Иван. Потом все притихли, не стало слышно ни шагов, ни разговора. И вдруг отчаянно и дико

закричала женщина, можно было подумать, будто жгут ее самое, а не хату. За ней заголосили дети, сразу