хуторе жила, так каждое лето на молочко да на яблочки приезжал. Нагляделась. Такой ласковый был,

«добрый день» все раздавал, с мужчинами за ручку здоровался.

– Знаю Портнова, а как же, - сказал Петр.
– Против бога, бывало, по деревням агитировал. Да так

складно...

– Гадина он был. И есть гадина. Не все знают только. Культурный!

– А полицайчик этот тоже с вашего боку будто?

– Стась-то? Наш! Филиппенок младший. Сидел за поножовщину, да пришел в первые дни, как

началось. И что выделывать стал - страх! В местечке все над евреями измывался. Убивал, говорили.

Добра натаскал - божечка мой! Всю хату завалил. А теперь вот и до нас, хрищеных, добрался.

– Это уж так, - согласился Петр.
– С евреев начали, а гляди, нами кончат.

– Чтоб им на осине висеть, выродкам этим.

150

– Я вот думаю все, - беспокойно заворошился староста, - ну пусть немцы. Известно, фашисты, чужие

люди, чего уж от них ждать. Ну а наши, которые с ними? Как их вот понимать? Жил, ел который, людям в

глаза глядел, а теперь заимел винтовку и уже застрелить норовит. И стреляют! Сколько перебили уже...

– Как этот, как его... Будила ваш!
– не сдержавшись, напомнил Рыбак.

– Хватает. И Будила, и мало ли еще каких. Здешних и черт знает откуда. Любителей поразбойничать.

Что ж, теперь им раздолье, - глухим басом степенно рассуждал лесиновский староста.

Что-то вспомнив, его нетерпеливо перебила Дёмчиха.

– Это самое, говорят, Ходоронок их, которого ночью ранили, сдох. Чтоб им всем передохнуть, гадовью

этому!

– Все не передохнут, - вздохнул Петр.
– Разве что наши перебьют.

На соломе задвигался, задышал, опять попытался подняться Сотников.

– Давно вы так стали думать?
– просипел он.

– А что ж думать, сынок? Всем ясно.

– Ясно, говорите? Как же вы тогда в старосты пошли?

Наступила неловкая тишина, все примолкли, настороженные этим далеко идущим вопросом. Наконец

Петр, что-то преодолев в себе, заговорил вдруг дрогнувшим голосом:

– Я пошел! Если бы знали... Негоже говорить здесь. Хотя что уж теперь... Отбрыкивался, как мог. В

район не являлся. Разве я дурак, не понимаю, что ли. Да вот этак ночью однажды - стук-стук в окно.

Открыл, гляжу, наш бывший секретарь из района, начальник милиции и еще двое, при оружии. А

секретарь меня знал - как-то в коллективизацию отвозил его после собрания. Ну, слово за слово, говорит:

«Слышали, в старосты тебя метят, так соглашайся. Не то Будилу назначат - совсем худо будет». Вот и

согласился. На свою голову.

– Да-а, - неопределенно сказал Рыбак.

– Полгода выкручивался меж двух огней. Пока не сорвался. А теперь что делать? Придется погибнуть.

– Погибнуть - дело нехитрое, - буркнул Рыбак, закругляя неприятный для него разговор.

То, что о себе сообщил староста, не было для него неожиданностью - после допроса у Портнова

Рыбак уже стал кое о чем догадываться. Но теперь он был целиком поглощен своими заботами и больше

всего опасался, как бы некоторые из его высказанных здесь намерений не дошли до ушей полиции и не

оборвали последнюю ниточку его надежды.

Сотников между тем, раскрыв глаза, молча лежал на соломе. Сознание вернулось к нему, но

чувствовал он себя плохо: адски болела нога от стопы до бедра, жгло пальцы на руках, в груди все

горело. Он понимал, что староста сказал правду, но от этой правды не становилось легче. Ощущение

какой-то нелепой оплошности по отношению к этому Петру вдруг навалилось на Сотникова. Но кто в том

повинен? Опять получалось как с Дёмчихой, которая явилась перед ними живым укором их

непростительной беспечности. С опаской прислушиваясь теперь к словам женщины, Сотников ожидал,

что та начнет ругать их последними словами. Он не знал, чем бы тогда возразил ей. Но шло время, а она

весь свой гнев вымещала на полиции и немцах - их же с Рыбаком даже и не вспомнила, будто они не

имели ни малейшего касательства к ее беде. На зловещее сообщение Стася она также не реагировала -

может, не поняла его смысла, а может, просто не обратила внимания.

Впрочем, поверить в это сообщение было страшно даже для готового ко всему Сотникова. Он также