скважине беспечно торчал маленький медный ключик, который мальчишка тут же повернул на один

оборот и вынул скользкую, лакированную, неожиданно тяжелую кобуру. На ее деревянном боку блестела

знакомая пластинка с надписью, которую он знал наизусть: «Красному комэску А. Сотникову от

Реввоенсовета Кавармии». Первое же прикосновение к оправленной деревом рукоятке взбудоражило

мальчика. Руки его уверенно управились с защелкой, и вот уже весь маузер туго, но податливо вышел из

кобуры, сдержанно и таинственно засияв своими воронеными частями. Никогда прежде не испытанное

тревожно-волнующее чувство охватило мальчишку, минуту он изучал пистолет - подвинул прицел,

попытался отвести затвор, заглянул в ствол. Но самым большим наслаждением, конечно, было

прицелиться. Только не успел он как следует обхватить рукоятку и пальцем нащупать спуск, как

совершенно неожиданно и непонятно из-под его рук куда-то под стол оглушительно грохнуло выстрелом.

Минуту он стоял помертвевший, слушая болезненно-острый звон в ухе. Отскочив от стены, по полу

катилась гильза, под столом, появившись неизвестно откуда, валялась толстая, источенная жучком

щепка с темным и косым следом пули.

Поняв наконец, что случилось, он сунул пистолет в кобуру, запер все в комод и не мог себе найти

места, пока не вернулась мать. Та сразу почувствовала недоброе, кинулась к сыну с расспросами, и он

рассказал все как было. Разумеется, справиться с такой бедой не могла и мать, которая очень

испугалась за него, даже заплакала, чего никогда прежде с ней не случалось, и сказала, что он должен

во всем признаться отцу.

Решиться на это признание было не просто. Пока набирался решимости, минул час или больше, и

наконец сам не свой он открыл дверь отцовской каморки.

Отец работал. Как всегда, низко склонившись над подоконником, сосредоточенно ковырялся в

часовом механизме. Правая его рука в черной перчатке бессильно покоилась на коленях, а левая ловко

колупала, винтила, разбирала и складывала разные маленькие блестящие штучки, из которых состояли

часы. На стенах не в лад друг другу размахивали маятниками, звякали и тикали два десятка дешевых,

размалеванных по циферблату ходиков, несколько будильников, угол занимал громоздкий, принесенный

накануне из райкома деревянный футляр с тяжелыми гирями. Отец не обернулся на появление сына, но,

как всегда безошибочно узнав его, совершенно некстати теперь спросил бодрым голосом:

– Ну как дела, молодой человек? Одолел мариниста?

Мальчик проглотил неожиданно подскочивший к горлу комок - накануне он принялся читать

Станюковича. Из других книжек, лежавших в огромном дедовском сундуке, уже мало что осталось им

непрочитанного, разве что собрание сочинений Писемского и несколько разрозненных томов

Станюковича, один из которых третьего дня и выбрал ему отец. Но теперь было не до книг, и он сказал:

– Папа, я брал твой маузер.

Отец как-то странно мотнул головой, отложил пинцет, привычным движением руки снял очки и строго

посмотрел на сына.

– Кто разрешил?

– Никто. И это... Он выстрелил, - упавшим голосом произнес сын.

Ничего не говоря больше, отец встал и вышел из комнаты. Он же остался стоять у двери с таким

чувством, будто его сейчас должны положить под нож гильотины. Но он знал, что виноват, и готов был

принять самую беспощадную кару.

Вскоре отец вернулся.

– Ты, щенок!
– сказал он с порога.
– Какое ты имел право без разрешения притрагиваться к боевому

оружию? Как ты посмел по-воровски лезть в комод?

155

Отец долго и нещадно отчитывал его - и за неосторожность, и за выстрел, который мог причинить

несчастье, и больше всего за тайное его своеволие.

– Единственное, что смягчает твою вину, так это твое признание. Только это тебя спасает. Понял?

– Да.

– Если сам, конечно, надумал. Сам?

Чувствуя, что окончательно гибнет, мальчик кивнул, и отец успокоенно, протяжно вздохнул.

– Ну и за то спасибо.