Это было уже слишком - ложью покупать отцовское спасибо, в глазах у него потемнело, кровь

прилила к лицу, и он стоял, не в силах сдвинуться с места.

– Иди играй, - сказал тогда отец.

Так, в общем, легко обошлось ему то ослушание - наказание ремнем его миновало, но его

малодушный кивок болезненной царапиной остался саднить в его душе. Это был урок на всю жизнь. И он

ни разу больше не солгал ни отцу, ни кому другому, за все держал ответ, глядя людям в глаза. Видно, и

мать не сказала отцу, по чьей инициативе произошло то объяснение. Так, со счастливой уверенностью в

добропорядочности сына и окончил свой путь на земле этот кавалерийский, командир, инвалид

гражданской войны и часовой мастер, твердо надеясь, что сыну достанется лучшая доля.

И вот досталась...

17

В дремотной утренней тишине наверху застучали шаги, глуховато донеслись голоса, загрохали двери.

Здесь, в подвале, особенно слышны были эти двери, временами от их громкого стука даже сыпалось с

потолка. Рыбак не спал - подогнув ноги, молча лежал на боку под стеной и слушал. Теперь все его

внимание сосредоточилось в слухе. Окошко вверху понемногу светлело, на дворе, наверно, уже

рассвело, и в камере также становилось виднее. Из ночных сумерек медленно выступали тусклые,

измятые, как бы изжеванные, фигуры арестантов - присмиревшей Дёмчихи напротив; в углу

неподвижного, с угрюмым видом Петра; Баси, правда, еще не было видно в темноте под окном.

Сотников, как и прежде, лежал на спине рядом и шумно дышал. Если бы не это его дыхание, можно было

бы подумать, что он неживой. Наступал трудный, наверно последний, их день, они все предчувствовали

это и молчали, каждый в отдельности переживая свою беду.

Сапоги наверху затопали чаще, непрестанно грохала дверь. И вдруг в подвал ворвался разговор со

двора. Рыбак поднял голову, слегка прислонился затылком к стене. Слов невозможно было разобрать, но

было очевидно, что там собирались, видимо строились. Но почему никто еще не спустился в подвал?

Будто забыли о них.

Кто-то прошел возле самой стены, послышался близкий скрип подошв на снегу. Невдалеке от окна

что-то звякнуло, затем громко раздался грубый, с хрипотой голос:

– Да тут три всего.

– А шуфля еще была. Шуфлю посмотри.

– Что шуфля! Лопаты нужны.

Снова что-то металлически зазвякало, потом проскрипели шаги, и опять поблизости все стихло. Но

этот короткий разговор всколыхнул Рыбака: зачем лопаты? Лопаты только затем, чтоб копать. А что

теперь можно было копать по зиме? Окоп? Канаву? Могилу? Наверно, могилу. Но для кого?

И тут он вспомнил: видно, действительно умер тот полицай.

Он повернул голову, вопросительно взглянул по сторонам. Дёмчиха из-под смятого платка также

тревожно-понимающе смотрела на него, в углу в напряженном ожидании застыл Петр. Никто не

проронил ни слова, все вслушивались, сдерживая в душах страх и неуверенность.

Эта их неуверенность продолжалась, однако, недолго. Спустя минуту за той же стеной снова

затопали, да так решительно и определенно, что ни у кого уже не возникло сомнения - шли к ним, в

подвал. Когда загремела первая дверь, Рыбак скоренько сел, почувствовав, как вдруг и недобро

заколотилось в груди сердце. Рядом завозился, принялся кашлять Сотников. «Откроют - рвануть, сбить с

ног - и в дверь», - с запоздалой решимостью подумал Рыбак, но тут же понял: нет, так не выйдет - за

дверью ступеньки, не успеть.

А дверь в самом деле уже отворялась, в камеру шибануло стужей, ветреной свежестью, и неяркий

свет со двора сразу высветил пять серых встревоженных лиц. В дверном проеме появился расторопный

Стась, за ним маячил еще кто-то с винтовкой в руках.

– Генуг спать!
– во все горло заревел полицейский.
– Отоспались. Выходи: ликвидация!

«Значит, не ошиблись, действительно конец, - пронеслось в сознании Рыбака.
– Если бы кого одного, а

то всех, значит. .» На минуту он как-то обмяк, вдруг лишившись всех своих сил, вяло подобрал ноги,

поправил шапку на голове и только затем оперся о солому, собираясь встать.

– А ну выскакивай! Добровольно, но обязательно!
– крикливо понукал Стась.