так. Объявление приговора, кажется, уже закончилось, раздались команды по-немецки и по-русски, и

вдруг он почувствовал, как, будто ожив, напряженно дернулась на его шее веревка. Кто-то в том конце

виселицы всхрапнул раз и другой, и тотчас, совершенно обезумев, завопила Дёмчиха:

– А-а-а-ай! Не хочу! Не хочу!

Но ее крик тут же и оборвался, морозно хрястнула вверху поперечина арки, сдавленно зарыдала

женщина в толпе. На душе стало нестерпимо тоскливо. Какая-то еще не до конца израсходованная сила

внутри подмывала его рвануться, завопить, как эта Дёмчиха, - дико и страшно. Но он заставил себя

сдержаться, лишь сердце его болезненно сжалось в предсмертной судороге: перед концом так

захотелось отпустить все тормоза и заплакать. Вместо того он вдруг улыбнулся в последний раз своей,

наверное, жалкой, вымученной улыбкой.

Со стороны начальства раздалась команда, видно, это уже относилось к нему: чурбан под ногами на

миг ослабел, пошатнулся. Едва не свалившись с него, Сотников глянул вниз - с искривленного,

обросшего щетиной лица смотрели вверх растерянные глаза его партизанского друга, и Сотников едва

расслышал:

– Прости, брат!

– Пошел к черту!
– коротко бросил Сотников.

Вот и все кончено. Напоследок он отыскал взглядом застывший стебелек мальчишки в буденовке. Тот

стоял, как и прежде, на полшага впереди других, с широко раскрытыми на бледном лице глазами.

Полный боли и страха его взгляд следовал за кем-то под виселицей и вел так, все ближе и ближе к нему.

Сотников не знал, кто там шел, но по лицу мальчишки понял все до конца.

Подставка его опять пошатнулась в неожиданно ослабевших руках Рыбака, который неловко

скорчился внизу, боясь и, наверное, не решаясь на последнее и самое страшное теперь для него дело.

Но вот сзади матерно выругался Будила, и Сотников, вдруг потеряв опору, задохнувшись, тяжело

провалился в черную, удушливую бездну.

19

Рыбак выпустил подставку и отшатнулся - ноги Сотникова закачались рядом, сбитая ими шапка упала

на снег. Рыбак отпрянул, но тут же нагнулся и выхватил ее из-под повешенного, который уже успокоенно

раскручивался на веревке, описывая круг в одну, а затем и в другую сторону. Рыбак не решился глянуть

ему в лицо: он видел перед собой только зависшие в воздухе ноги - одну в растоптанном бурке и рядом

вывернутую наружу пяткой, грязную, посиневшую ступню с подсохшей полоской крови на щиколотке.

Оторопь от происшедшего, однако, недолго держала его в своей власти - усилием воли Рыбак

превозмог растерянность и оглянулся. Рядом, между Сотниковым и Дёмчихой, болталась налегке пятая

веревка - не дождется ли она его шеи?

Однако ничто, кажется, не подтверждало его опасения. Будила вытаскивал из-под Дёмчихи желтый

фанерный ящик, убирали из-под арки скамью. Ему издали что-то крикнул Стась, но, все еще находясь

под впечатлением казни, Рыбак не понял или не расслышал его и стоял, не зная, куда податься. Группа

немцев и штатского начальства возле дома стала редеть - там расходились, разговаривая, закуривая

161

сигареты, все в бодром, приподнятом настроении, как после удачно оконченного, в общем не скучного и

даже интересного занятия. И тогда он несмело еще поверил: видать, пронесло!

Да, вроде бы пронесло, его не повесят, он будет жить. Ликвидация закончилась, снимали полицейское

оцепление, людям скомандовали разойтись, и женщины, подростки, старухи, ошеломленные и

молчаливые, потащились по обеим сторонам улицы. Некоторые ненадолго останавливались,

оглядывались на четырех повешенных, женщины утирали глаза и торопились уйти подальше. Полицаи

наводили последний порядок у виселицы. Стась со своей неизменной винтовкой на плече отбросил

ногой чурбак из-под лишней пятой петли и опять что-то прокричал Рыбаку. Тот не так понял, как

догадался, что от него требовалось, и, достав из-под Сотникова подставку, бросил ее под штакетник.

Когда он повернулся, Стась стоял напротив со своей обычной белозубой улыбкой на лице-маске. Глаза

его при этом оставались настороженно-холодными.

– Гы-гы! Однако молодец! Способный, падла!
– с издевкой похвалил полицай и с такой силой ударил