как хрипит все в груди. Подожди, посиди, я зелья скоренько заварю...

Она с искренней готовностью помочь, юркнула в запечек, зашумела там чем-то. И он подумал, что,

наверно, и впрямь его дело дрянь, если так забеспокоилась эта тетка.

– Не беспокойтесь, мне ничего не надо.

Ему и в самом деле не хотелось уже ни пить, ни есть и ничего не нужно было, кроме тепла и покоя.

– Как же не надо, сынок? Ты же хворый, разве не видно? Я давно уже примечаю. Если, может, некогда,

то н а малинки сухой, может, заваришь где-либо, попьешь. А это вот зельечко...

– Ничего не надо.

Она совала ему что-то из мешочков, которые достала с печи, а он не хотел ничего брать. Он не желал

этой тетке хорошего и потому не мог согласиться на ее сочувствие и ее помощь. В это время в сенях

застучали, послышался голос Рыбака, и в избу заглянул староста.

– Идите, товарищ зовет.

Он встал и с гулом в голове, шатаясь от слабости, выбрался в темные сени. Сквозь раскрытую дверь

на снежном дворе был виден Рыбак, у его ног лежала на снегу темная тушка овцы, которую тот, кажется,

собирался поднять на плечи.

– Так. Ты иди, - ровным, без недавней неприязни голосом сказал Рыбак старосте, - и прикрой дверь.

Нечего глядеть.

Староста, похоже, хотел что-то сказать, да, наверно, раздумал и молча повернулся к дому. Сенная

дверь за ним плотно закрылась, потом слышно было, как стукнула дверь в избу.

– Что, отпускаешь?
– сипло спросил Сотников, когда они вдвоем остались посреди двора.

– А, черт с ним.

Рыбак сильным рывком забросил на плечо овцу и шагнул за угол сарая, оттуда свернул по целине к

знакомому гумну, кособокие постройки которого темнели невдалеке на снегу.

Сотников потащился следом.

5

Они шли молча по прежним своим следам - через гумно, вдоль проволочной ограды, вышли на склон

с кустарником. В деревне все было тихо, нигде не проглянуло ни пятнышка света из окон; в сумерках по-

ночному сонно серели заснеженные крыши, стены, ограды, деревья в садах. Рыбак быстро шагал

впереди с овцой на спине - откинутая голова ее с белым пятном на лбу безучастно болталась на его

плече. Время, наверно, перевалило за полночь, месяц взобрался в самую высь неба и тихо мерцал там в

176

круге светловато-туманного марева. Звезды на небе искрились ярче, нежели вечером, громче скрипел

снег под ногами - в самую силу входил мороз. Рыбак с сожалением подумал, что они все-таки

задержались у старосты, хорошо еще, что недаром: отдохнули, обогрелись, а главное, возвращались не

с пустыми руками. С овцы, конечно, не много достанется для семнадцати человек, но по куску мяса

будет. Хотя и далековато, но все-таки раздобыли, сейчас успеть бы принести до рассвета.

Он споро шагал под ношей, не слишком уже и остерегаясь на знакомом пути в ночном поле. Если бы

не Сотников, которого нельзя было оставлять одного, он бы, наверное, ушел далеко. Пожалуй, впервые

за эту ночь у Рыбака шевельнулось легкое недовольство напарником, но что поделаешь: разве тот

виноват? Впрочем, мог бы где-нибудь разжиться и более теплой одежкой и тогда, наверное, был бы

здоров, а теперь вот еще и помог бы нести эту овцу. Поначалу та показалась совсем нетяжелой, но как-

то постепенно стала наливаться заметным грузом, который все больше давил на его плечи, заставляя

пригибать голову, отчего было неудобно смотреть вперед. Рыбак начал перемещать ношу с плеча на

плечо: пока груз был на одном, другое недолго отдыхало - так стало легче.

На ходу он хорошо согрелся в теплом черном полушубке, недавно совсем еще новом, который

неплохо послужил ему в эту стужу. Без полушубка он бы, наверно, пропал. А так и легко, и тепло, и

надеть, и укрыться где-нибудь на ночлеге. Спасибо дядьке Ахрему: не пожалел, отдал. Хотя, конечно, у

Ахрема были свои на это причины, и главная из них, безусловно, заключалась в Зосе, сердце которой -

это он знал точно - очень уж прикипело к нему, завидному, но такому недолгому по войне примаку.

Ну что ж, если бы не война! Впрочем, если бы не война, где бы он встретил ее, эту Зосю? Каким