же, загребая бурками снег, шатко и неуверенно побежал вниз, каждую секунду рискуя снова

распластаться на заснеженном склоне. Рыбак уже был далеко, под самым кустарником, и Сотников

подумал: может, уйдет? Он и сам из последних сил старался подальше отбежать от этого пригорка, но не

сделал и сотни шагов, как сзади почти залпом ударили выстрелы.

Несколько шагов он еще бежал, уже чувствуя, что упадет, - в правом бедре вдруг запекло, липкая

горячая мокрядь поползла по колену в бурок. Еще через несколько шагов почти перестал чувствовать

ногу, которая быстро тяжелела и с трудом подчинялась ему. Через минуту он рухнул на снег. Сильной

боли, однако, не чувствовал, было только нестерпимо жарко в груди и очень жгло выше колена. В

штанине все стало мокрым. Некоторое время лежал, до боли закусив губу. В сознании уже не было

страха, который он пережил раньше, не было даже сожаления - пришло лишь трезвое и будто не его, а

чье-то постороннее, чужое и отчетливое понимание всей неотвратимости скорой гибели. Слегка

удивляло, что она настигла его так внезапно, когда меньше всего ее ждал. Сколько раз в самые

безвыходные минуты смерть все-таки обходила его стороной. Но тут обойти уже не могла.

Сзади опять послышались голоса - наверно, это приближались полицаи, чтобы взять его живым или

мертвым. Испытывая быстро усиливающуюся боль в ноге и едва превозмогая слабость, он приподнялся

на руках, сел. Полы шинели, бурки, рукава и колени были густо вываляны в снегу, на штанине выше

колена расплывалось мокрое пятно крови. Впрочем, он уже перестал обращать на это внимание - двинув

затвором, выбросил из винтовки стреляную гильзу и достал новый патрон.

Он снова увидел троих на склоне - один впереди, двое сзади, - неясные тени не очень уверенно

спускались с пригорка. Сжав зубы, он осторожно вытянул на снегу раненую ногу, лег и тщательнее, чем

прежде, прицелился. Как только звук выстрела отлетел вдаль, он увидел; что там, на склоне, все разом

упали, и сразу же в ночной тишине загрохали их гулкие винтовочные выстрелы. Он понял, что задержал

их, заставил считаться с собой, и это вызвало короткое удовлетворение. Расслабляясь после

болезненного напряжения, опустился лбом на приклад. Он слишком устал, чтобы непрерывно следить за

ними или хорониться от их выстрелов, и тихо лежал, приберегая остатки своей способности выстрелить

еще. А те, с пригорка, дружно били по нему из винтовок. Раза два он услышал и пули - одна взвизгнула

над головой, другая ударила где-то под локоть, обдав лицо снегом. Он не пошевелился - пусть бьют.

Если убьют, так что ж... Но пока жив, он их к себе не подпустит.

Смерти в бою он не боялся - перебоялся уже за десяток самых безвыходных положений, - страшно

было стать для других обузой, как это случилось с их взводным Жмаченко. Осенью в Крыжовском лесу

тот был ранен осколком в живот, и они совершенно измучились, пока тащили его по болоту мимо

карателей, когда каждому нелегко было уберечь собственную голову. А вечером, когда выбрались в

безопасное место, Жмаченко скончался.

Сотников больше всего боялся именно такой участи, хотя, кажется, такая его минует. Спастись,

разумеется, не придется. Но он был в сознании и имел оружие - это главное. Нога как-то странно

мертвела от стопы до бедра, он уже не чувствовал и теплоты крови, которой, наверно, натекло немало.

Те, на пригорке, после нескольких выстрелов теперь выжидали. Но вот кто-то из них поднялся.

Остальные остались лежать, а этот один черной тенью быстро скатился со склона и замер. Сотников

потянулся руками к винтовке и почувствовал, как он ослабел. К тому же сильней стала болеть нога.

Болело почему-то колено и сухожилие под ним, хотя пуля попала выше, в бедро. Он сжал зубы и слегка

повернулся на левый бок, чтобы с правого снять часть нагрузки. В тот же момент на пригорке мелькнула

еще одна тень - сдается, они там по всем правилам армейской тактики, перебежками, приближались к

нему. Он дождался, пока поднимется третий, и выстрелил. Выстрелил наугад, приблизительно - мушка и