залег и даже перестал шевелиться. Если бы не его выстрелы, можно было бы подумать, что он убит.

А может, он ранен?

От этой мысли Рыбаку стало не по себе, но чем-либо помочь Сотникову он не мог. Полицаи сверху, с

пригорка, наверное, отлично видят одинокого на снегу человека, и, хотя пока не бегут к нему - они,

безусловно, расстреляют его из винтовок. Если же Рыбак бросится на помощь, убьют обоих - в этом он

был уверен. Так случилось во время финской, когда проклятые кукушки набивали по четыре-пять

человек за минуту, и все тем же самым примитивным способом: к первому подстреленному бросался на

выручку сосед по цепи и тут же ложился рядом; потом к ним полз следующий. И каждый из этих

следующих понимал, что его ждет там, но и не мог удержаться, видя, как погибает товарищ.

Значит, пока есть возможность, надо уходить: Сотникова уже не спасешь. Решив так, Рыбак скоренько

забросил за спину карабин, решительным усилием взвалил на плечи овцу и, спотыкаясь о кочки,

припустился краем болота.

Наверно, он далеко уже ушел с того места и снова выбился из сил. Выстрелы сзади стихли, и он,

прислушиваясь к тишине, с неясным облегчением думал, что, по-видимому, там все уже кончено. Но

спустя минуту или две выстрелы раздались снова. Бабахнуло три раза, одна пуля с затухающим визгом

прошла над болотом. Значит, Сотников еще жил. И именно эти неожиданные выстрелы отозвались в

Рыбаке новой тревогой. Они сдерживали его бег и будоражили его обостренные опасностью чувства.

Овца все тяжелела, порой ее мягкий, податливый груз казался чужим и нелепым, и он механически

тащил ее, думая совсем о другом.

Через минуту впереди показался неглубокий овражек-промоина, возможно - берег замерзшей

речушки. Наверно, следовало перейти на другую сторону, но только Рыбак сунулся туда, как,

поскользнувшись, выпустил ношу и на спине сполз по снегу до низа. Выругавшись, вскочил, разгребая

руками снег, выбрался наверх и вдруг отчетливо понял, что уходить нельзя. Как можно столько силы

тратить на эту проклятую овцу, если там оставался товарищ? Конечно, Сотников был еще жив и

напоминал о себе выстрелами. По существу, он прикрывал Рыбака, тем спасая его от гибели, но ему

самому было очень плохо. Ему уже не выбраться. А Рыбаку так просто было уйти - вряд ли его теперь

догонят.

Но что он скажет в лесу?

Вся неприглядность его прежнего намерения стала столь очевидной, что Рыбак тихо выругался и в

смятении опустился на край овражка. Вдали, за кустарником, грохнул еще один выстрел, и больше

выстрелов с пригорка уже не было. «Может, там что изменилось», - подумал Рыбак. Наступила какая-то

тягучая пауза, в течение которой у него окончательно созрело новое решение, и он вскочил.

Стараясь не рассуждать больше, он быстрым шагом двинулся по своему следу назад.

6

Сотников не имел намерения начинать перестрелку - он просто упал на склоне, в голове закружилось,

все вокруг поплыло, и он испугался, что уже не поднимется.

Отсюда ему хорошо было видно, как Рыбак внизу изо всех сил мчался к кустарнику, руки его по-

прежнему были заняты ношей, и Сотников не позвал его, не крикнул, потому как знал: спасаться уже

179

поздно. Задыхаясь от усталости, он неподвижно лежал в снегу, пока не услышал сзади голоса и не

понял, что его скоро схватят. Тогда он вытащил из снега винтовку и, чтобы на минуту отодвинуть от себя

то самое страшное, что должно было произойти, выстрелил в сумерки. Пусть знают, что так просто он им

не дастся.

Наверно, его выстрел подействовал: они там, в поле, вроде бы остановились. И он подумал, что надо

воспользоваться случаем и все же попытаться уйти. Хотя он и знал, что шансы его слишком ничтожны,

он все же совладал со своей слабостью, напрягся и, опершись на винтовку, встал. В это время они

появились неожиданно близко от него - три неподвижных силуэта на сером горбу пригорка. Наверно

заметив его, крайний справа что-то вскрикнул, и Сотников, почти не целясь, выстрелил второй раз. Было

видно, как они там шарахнулись от его пули, присели или пригнулись в ожидании новых выстрелов. Он