вверх. Скоро они были уже на самом верху пригорка, и он не мог понять, что там случилось. Они

наверняка куда-то отправлялись - возможно, к саням или за помощью, он не смел даже и подумать, что

они оставляли его. Но он явственно видел: они возвращались к дороге.

Значит, он оставался один. Но ведь он все равно долго не выдержит так на морозе, посреди поля и

будет лишь медленно погибать от стужи и потери крови. Будто злясь на них за это их вероломство,

Сотников кое-как прицелился и выстрелил.

И тут он понял, что опасался напрасно: невдалеке под пригорком прозвучал выстрел в ответ. Значит,

караульщик все же остался. Те, наверное, отравились за помощью, а одного оставили следить за ним и

держать его под обстрелом. Наверно, они сообразили, что он ранен и далеко не уйдет. Что ж, все

правильно.

Однако новый поворот дела даже воодушевил его - с одним можно было побороться. Плохо, правда,

что он не видел своего противника - наверно, удачно замаскировался, гад. А по выстрелам ночью не

очень угадаешь, где тот засел. Полицай же, по всей вероятности, держал его на прицеле - стоило

Сотникову приподнять голову, как вдали грохал выстрел. Значит, придется лежать и мерзнуть. Озноб уже

тряс его непрерывно, и Сотников подумал, что долго так не протянет.

Но он тянул, неизвестно на что надеясь, хотя так просто мог бы покончить со всем. Может, он захотел

спастись? По-видимому, захотел, особенно теперь, когда те сняли осаду. Только как? Ползти он не мог,

раненой ногой старался не двигать даже. Но здоровая его нога уже замерзала - значит, он вовсе

оставался без ног. А без ног какое спасение?

Оставив в снегу винтовку, он повернулся на бок и, не поднимая головы, поискал бурок. Тот лежал

близко, голенищем в снегу. Он дотянулся до бурка, высыпал снег и начал нащупывать его окоченевшей

ногой, чтобы надеть. Надеть, однако, не удалось - это оказалось труднее, чем снять. Нога только вошла в

голенище, как опять закружилась голова, и он сжался, стараясь перетерпеть приступ слабости и боли. В

это время бахнул и гулким морозным эхом покатился по полю выстрел - оттуда же, из-под пригорка.

Потом бахнуло в другой раз и в третий. Пуль, однако, он не услышал, да он и не вслушивался вовсе.

Боком, скорчившись в своем снежном лежбище, он изо всех сил старался натянуть бурок. И он натянул

его хотя и не до конца, кое-как, и ему стало легче. Он даже повернул лицо, чтобы не так сильно жгло на

снегу щеку и лоб.

И вдруг он услышал непонятно откуда донесшийся голос:

– Сотников, Сотников...

181

Это поразило его, и он подумал, что, наверное, ему уже мерещится. Тем не менее он оглянулся -

сзади в темноте ворошилось что-то живое, вроде бы даже полз кто-то и повторял с тихой

настойчивостью:

– Сотников, Сотников!

Ну, разумеется, это Рыбак! Сотников отчетливо расслышал его низкий встревоженный голос и тогда

разом обмяк в своем мучительном напряжении. Хотя еще было неясно, хорошо это или нет, что Рыбак

вернулся (может, путь к отходу был также отрезан), но он вдруг понял: гибель откладывается.

7

Они поползли к кустарнику - впереди Рыбак, за ним Сотников. Это был долгий, изнурительный путь.

Сотников не успевал за товарищем, а иногда и вовсе замирал в снежной борозде, и тогда Рыбак,

развернувшись, хватал его за ворот шинели и тащил за собой. Он также выбился из сил - мало того, что

помогал Сотникову, еще волок, на себе обе винтовки, которые все время сваливались со спины и

застревали в снегу. Ночь потемнела, в сумрачной дымке совсем пропал месяц - это, возможно, и спасло

их. Правда, из-под пригорка два раза хлопнули выстрелы - наверно, тот полицай все же что-то заметил.

Кое-как добравшись до края кустарника, они залегли между мягких заснеженных кочек - темные ветки

ольшаника неплохо скрывали их в ночных сумерках. Рыбак был весь мокрый - таял снег в рукавах и за

воротником полушубка, от обильного пота взмокла спина. Он так устал, как не уставал, наверное,

никогда в жизни, и беспомощно лежал ничком, лишь поглядывая в сторону пригорка: не бегут ли за ними.