попросить принести бурок, но он, представив, как больно будет надеть его, решил: черт с ним! Теперь уж

все равно - пусть отмерзает нога, скоро она будет не нужна. Сидя на полу и все кашляя, он поглядывал

на конвоира - молодого, ловкого парня в черной форсистой кубанке: на его красивом, с породистым

носом лице порой мелькала живая, неожиданно человеческая улыбка. За этой улыбкой чудилось что-то

по-молодому прямодушное и даже знакомое, солдатское, что ли, - может, потому, что тот был в

армейском бушлате и справных хромовых сапожках, в которые были заправлены черные штатские

брюки. На одном плече он держал на ремне винтовку, другим прислонялся к косяку и, поплевывая белой

шелухой тыквенных семечек, поглядывал куда-то на улицу - ждал транспорт. Но транспорта пока не

было, и он, недолго потоптавшись, уселся на пороге, зажав между ног винтовку. С малого расстояния

пристально и как будто беззлобно, скорее насмешливо, осмотрел обоих.

– За паклю залезли, ха! Как тараканы!

Рыбак взглянул на него и снова опустил голову.

– А теперь вас помоют-побанят и того, мало-мало подвесят. Посушиться, ха-ха!
– засмеялся полицай

так добродушно и естественно, что Сотников невольно подумал: «Веселый, однако, малый!» Но смех

этого малого как-то враз оборвался, и уже совершенно другим тоном полицай разразился матом: - Такие-

сякие немазаные! Ходоронка убили? За Ходоронка мы вам размотаем кишки!

– Не знаем мы никакого Ходоронка, - уныло сказал Рыбак.

– Ах не знаете? Может, это не вы ночью стреляли?

– Мы не стреляли.

– Вы или не вы, а ребра ломать вам будем. Поняли?

Стась посерьезнел, глаза его угрожающе похолодели, и все то человеческое, что молодой добротою

лежало на его лице, как-то сразу исчезло, уступив место злой, бездушной решимости.

Рыбак негромко спросил:

– В армии служил?

– В какой армии?

– Красной хотя бы.

– С... я хотел на вашу армию, понял?
– вдруг еще пуще вызверился полицай, по-страшному округляя

свои выразительные глаза. Затем его лицо как-то постепенно преобразилось, смягчаясь, и на нем

появилась все та же подкупающая улыбка. Отставив в сторону ногу, он подошвой сапога размеренно

пошлепал по земляному полу сеней.

– А бушлат?

– Ах, бушлат! У одного жидка комиссара взял. Тому не понадобится, - сказал полицай и,

продолжительно посмотрев на Рыбака, спокойно добавил: - Твой полушубочек тоже приберем. Будила

возьмет, его очередь. Вот так. Понял?

– А не подавитесь?
– едва сдерживаясь, тихо сказал Сотников.

Стась вскинул голову.

– Что?

– Не подавитесь, говорю? Полушубочками, и вообще?

– Это зачем нам давиться? За нас Германия, понял, ты, чмур? А вот вам точно - капут! Будьте

уверены, в бога душу мать!
– свирепо закончил Стась.

Что ж, и это было просто и понятно, на другое нечего было и рассчитывать. Рыбак сделался унылым,

опустил голову. Сотников, полулежа на боку, осторожно попробовал шевельнуться - деревенело бедро,

узкая сыромятная супонь резала кисти рук.

Наконец полицай пригнал двое саней, одни остались на улице, а другие со скрипом и лошадиным

топотом подъехали под самое крыльцо. Стась поднялся с порога. Первым он втолкнул в розвальни

194

Рыбака, затем сильным рывком за ворот поднял с земли Сотникова. Кое-как Сотников добрался до саней

и упал на сено возле товарища; сзади в розвальни влез полицай. Возчик - староватый, напуганный

дядька в рваном тулупе - осторожно приткнулся в передке. Замерзшую босую ногу Сотников,

преодолевая боль, подтянул под полу шинели. Ему опять становилось скверно, казалось, сознание вот-

вот оставит его, огромным усилием он превозмогал немощь и боль.

Из избы почему-то не возвращался старший полицай, за ним пошел тот, что пригнал сюда сани.

Вскоре оттуда послышались голоса и плач Дёмчихи. Сотников с тревогой вслушивался - оставят ее или

нет? Минуту, похоже было, там что-то искали: постукивала о перекладину лестница, плакали дети, а

затем отчаянно, запричитала Дёмчиха: