– Что вы надумали, сволочи? Чтоб нам до воскресенья не дожить! Чтоб вы своих матерей не увидели!

– Ну-ну! Живо, сказано, живо!

– На кого я детей оставлю? Гады вы немилосердные!..

– Живо!

Сотников взглянул на Рыбака, сидевшего к нему боком; заросшее щетиной лицо того скривилось в

страдальческой гримасе. Было от чего.

По той самой тропинке, возле ограды, они выехали на дорогу и свернули за кладбище. Сотников

втянул голову в поднятый ворот шинели, слегка прислонился плечом к овчинной спине Рыбака и

беспомощно закрыл глаза. Розвальни дергались под ними, полозья то и дело заносило в стороны. Стась,

слышно было, все грыз свои семечки. Видимо, их везли в полицию или в СД. Значит, спокойного времени

осталось немного, надо было собраться с силами и подготовиться к худшему. Разумеется, они им правды

не скажут, хотя того, что пришли из леса, по-видимому, скрыть не удастся. Но только бы выгородить

Дёмчиху. Бедная тетка! Бежала домой и не думала, не гадала, что ее ждало там. Сейчас она что-то

кричала сзади, ругалась и плакала, свирепый полицай вызверялся на нее отборным, бесстыжим матом.

Но и Дёмчиха старалась не остаться в долгу.

– Звери! Немецкие ублюдки! Куда вы меня везете? Там дети! Деточки мои родненькие, золотенькие

мои! Гэлечка моя, как же ты будешь?!

– Надо было раньше о том думать.

– Ах ты погань несчастная! Ты меня еще упрекаешь, запроданец немецкий! Что я сделала вам?

– Бандитов укрывала.

– Это вы бандиты, а те как люди: зашли и вышли. Откуда мне знать, что они на чердак залезли? Что я,

своим детям враг? Гады вы! Фашисты проклятые!

– Молчать! А то кляп всажу!

– Чтоб тебя самого на кол посадили, гад ты!

– Так! Стась, стой! - послышалось с задних саней, и они остановились, не доезжая двух тонких

березок, стывших в кусте за канавой.

Рыбак и возчик обернулись, а Сотников весь съежился в ожидании чего-то устрашающе-зверского. И

действительно, Дёмчиха вскоре закричала, забилась в розвальнях. Скрипнул хомут, и даже лошадь

беспокойно переступила на снегу. Потом все стихло. Стась было соскочил с розвальней, но скоро опять

удовлетворенно завалился на свое место.

– Хе! Рукавицу в глотку - не кричи, бешеная баба.

Сотников с усилием повернул голову и очутился лицом к лицу с конвоиром:

– Палачи! Истязатели!

– Ты, заступник! Отверни нюхалку, а то красную жижу спущу! - заорал Стась, сделав страшное

выражение лица.

Но Сотников уже знал, с кем имеет дело, и с полным безразличием отнесся к этой его угрозе.

– Попробуй, гад!

– Ха, пробовать! Да знаешь, я тебя сейчас шпокну и отвечать не буду. Это тебе не Советы!

– Шпокни, пожалуйста!

– А то слабо?
– Полицай в показной решимости схватился за винтовку, но лишь ткнул его стволом в

грудь и выругался.

Сотников не моргнул даже - он не боялся этого выродка. Он знал, что на его вызывающее хамство

надо отвечать точно таким же хамством - эти люди понимали только такое обхождение.

– Женщина ни при чем, запомни, - сказал он с расчетом на Рыбака, намекая тем, как надо отвечать на

допросах.
– Мы без нее залезли на чердак.

– Будешь бабке сказки сказывать, - закивал головой Стась и опустил винтовку.
– Небось Будила из тебя

дурь выбьет. Подожди!

– Плевать мы хотели на твоего Будилу!

– Скоро поплюешь! Кровью похаркаешь!

«Какого черта он задирается?» - раздраженно думал Рыбак, слушая злую перебранку Сотникова с

полицаем.

Их везли дорогой, которой утром они тащились в деревню, только теперь поле не казалось ему таким

длинным и уныло равнинным, лошадка бодро перебирала ногами, постегивая по саням жестким на

морозе хвостом. Рыбак с растущей досадой думал, что едут они слишком уж быстро, ему изо всех сил

хотелось замедлить езду. Чувствовала его душа, что это последние часы на свободе, с которыми быстро

195

убывала возможность спастись - больше такой не будет. Он проклинал себя за неосмотрительность, за

то, что так глупо забрался на тот проклятый чердак, что за километр не обошел той крайней избы - мало

ему было науки не соваться в крайнюю, куда всегда лезли и немцы. Он не мог простить себе, что так