неожиданного и такого естественного теперь предположения: а вдруг полезут на чердак за колбасами?

Но нет, пока что стучали в сенях, наверно, откинули крышку сундука, что-то там упало и с громким

жестяным стуком покатилось на пол. Боясь шевельнуться, Рыбак тихо лежал, вперив глаза в сухое,

почерневшее стропило, и думал: нет, пришли не за ними. Ищут продукты - обычный полицейский

промысел в деревне, а на кладбище, по всей вероятности, пост-засада - будут караулить дорогу.

Они все еще шарили в сенях, как Сотников рядом неестественно напрягся, в груди у него что-то

ужасающе всхлипнуло, и Рыбак почти обмер в испуге - показалось, закашляет. Но он не закашлял, как-то

сдержался, притих, а они там, внизу, уже стукнули дверью, и вскоре их голоса приглушенно зазвучали в

избе.

– Где хозяин? В Московщине?

– А мне откуда знать?

– Не знаешь? Тогда мы знаем. Стась, где ее мужик?

– В Москву, наверно, подался.

– О, сука, скрывает! А ну врежь ей!

– А-яй! Гады вы!
– дико закричала Дёмчиха. - Чтоб вам околеть до вечера! Чтоб вам глаза ворон

повыклевывал! Чтоб вы детей своих не увидели!..

– Ах вот как! Стась!

В избе испуганно заверещала детвора, вскрикнула и умолкла девочка. И вдруг из напряженной груди

Сотникова пушечным выстрелом грохнул кашель. У Рыбака как будто оборвалось что внутри, руки под

паклей сами рванулись к Сотникову, но тот кашлянул снова. В избе все враз смолкли, будто выскочили из

нее. Рыбак с невероятной силой зажимал Сотникову рот, и тот мучительно давился в неуемных потугах.

Но, видимо, было поздно - их уже услышали.

– Кто там?
– наконец прозвучало внизу.

– А никто. Кошка там у меня простуженная, ну и кашляет, - слышно было, перестав плакать, испуганно

заговорила Дёмчиха.

192

Но ее не слишком уверенный голос, наверно, не убедил полицейских.

– Стась!
– властно скомандовал громкий свирепый бас.

Рыбак на выдохе задержал дыхание, с необыкновенной ясностью сознавая, что все пропало.

Наверно, надо было защищаться, стрелять, пусть бы погибли и эти наемники, но неизвестно откуда

явилась последняя надежда на чудо, подумалось: а вдруг пронесет!

От удара двери о стену задрожала изба, полицаи с грохотом потревоженного стада ринулись в сени,

наружная дверь распахнулась, на чердаке под крышей вдруг стало светлее. Невидящим взглядом Рыбак

уставился в черное ребро стропила, за которым торчал в соломе старый поржавленный серп. Несколько

проникших на чердак теней, скрещиваясь, заметались по соломенной изнанке крыши.

– Лестницу! Лестницу давайте!
– громким басом командовал внизу полицай.

– Нету лестницы, никого там нету, чего вы прицепились?
– снова заплакала Дёмчиха.

Стук, удар в стену, скрежет сапог по бревнам и совсем близко - задыхающийся голос:

– Так темно там. Ни черта не видать.

– Что не видать? Лезь, я приказываю, туды-т твою мать!

– Эй, кто тут? Вылазь, а то гранатой влуплю!
– раздалось почему-то под самой крышей.

Но шагов по потолку еще не было слышно - наверно, полицай все-таки не решался перелезть стену.

– Так он тебе и вылезет!
– гудел снизу командирский бас.
– Заначка там есть какая?

– Есть. Сено будто.

– Пырни винтовкой.

– Так не достану.

– От, идрит твою муттер! Тоже вояка! На автомат! Автоматом чесани!

«Это уже все, точка», - сказал себе Рыбак, почти физически ощущая, как его тело вот-вот разнесет в

клочья горячая автоматная очередь. Стараясь использовать последние секунды, он мысленно метался в

поисках выхода, но абсолютно нигде не находил его: так ловко попались они в эту ловушку. Наверно, все

уже было кончено, надо было вставать, и вдруг ему захотелось, чтобы первым поднялся Сотников. Все-

таки он ранен и болен, к тому же именно он кашлем выдал обоих, ему куда с большим основанием

годилось сдаваться в плен. Но Сотников лежал будто неживой, выгнулся, напрягся всем телом, похоже

даже перестал и дышать.

– Ах, не лезешь!

Под крышей раздался сухой металлический щелчок - слишком хорошо знакомый Рыбаку звук

автоматного затвора, сдвинутого на боевой взвод. Дальше должно было последовать то самое худшее,