красноречиво свидетельствовали о непреходящей горечи ее трудовой жизни.

– Какая еще надобность?
– Она бросила платок на шест возле печи, опять повела взглядом на конец

стола с миской.
– Хлеба? Сала? Или, может, яиц на яичницу захотелось?

– Мы не немцы, - сдержанно сказал Рыбак.

– А кто же вы? Может, красные армейцы? Так красные армейцы на фронте воюют, а вы только по

зауглам шастаете. Да еще подавай вам бульбочки, огурчиков... Гэлька, возьми Леника!
– крикнула она

старшей, а сама, не раздеваясь, на скорую руку начала прибирать возле печи: горшки - на загнетку,

ведро - к порогу, веник - в угол.

За столом начал настойчиво кашлять Сотников, она покосилась на него, нахмурилась, но

промолчала; продолжая убирать, задернула грязную занавеску над лазом в подпечье. Рыбак поднялся,

сознавая, что допустил ошибку: видимо, обращаться с ней надо было построже, с этой сварливой,

раздраженной бабой.

– Напрасно, тетка. Мы к вам по-хорошему, а вы ругаться.

– Я разве ругаюсь? Если бы я ругалась, вашей бы и ноги здесь не было. Цыц вы, холеры! Вас еще не

хватало!
– прикрикнула она на детей.
– Гэля, возьми Леника, сказала! Леник, побью!

– А я, мамка, палтизапов смотлеть хочу.

– Я тебе посмотрю!
– с угрозой топнула она к перегородке, и дети исчезли.
– Партизаны!

Рыбак внимательно наблюдал за ней, размышляя: отчего бы ей быть такой злой, этой Дёмчихе? В

голове его возникали самые различные на этот счет предположения: жена полицая, какая-нибудь родня

здешнего старосты или, может, чем-либо обиженная при Советской власти? Но, поразмыслив, он

отбросил все эти домыслы, явно не вязавшиеся с нищенским видом этой женщины.

– А где твой Дёмка?
– вдруг спросил Рыбак.

Она выпрямилась и как-то настороженно, почти испуганно взглянула на него:

– А вы откуда знаете Дёмку?

– Знаем.

– Чего ж тогда спрашиваете? Разве теперь бабы знают, где их мужики? Побросали, вот и живи как

хочешь.

Она взяла с порога веник и начала заметать возле печи. Все ее размашистые движения

свидетельствовали о крайнем нерасположении к этим непрошеным гостям. Рыбак все думал, не зная,

как наконец подступиться к Дёмчихе с тем главным разговором, ради которого он дожидался ее.

– Тут, видишь ли, тетка, товарищ того...

Она разогнулась, подозрительно взглянула на Сотникова в углу. Тот двинулся, попытался встать и

заметно подавил стон. Дёмчиха на минуту замерла с веником в руках. Рыбак поднялся со скамьи.

– Вот видишь, плохо ему, - сказал он.

Сотников минуту корчился от боли в ноге, обеими руками держась за колено и сжимая зубы, чтобы не

застонать.

– Черт, присохла, наверно.

– А ты не дергайся. Лежи. Тебя же не гонят.

Пока Рыбак устраивал на скамье его ногу, Дёмчиха все хмурилась, но мало-помалу резковатое

выражение на ее лице стало смягчаться.

– Подложить что-нибудь надо, - сказала она и пошла за перегородку, откуда вынесла старую, с

вылезшими клочьями серой ваты, измятую телогрейку.
– На, все мягче будет.

«Так, - мысленно отметил Рыбак.
– Это другое дело. Может, еще подобреет эта злая баба». Сотников

приподнялся, она сунула телогрейку под его голову, и он, покашливая, тут же опустился снова. Дыхание

его по-прежнему было частым и трудным.

– Больной, - уже другим тоном, спокойнее сказала Дёмчиха.
– Жар, видно. Вон как горит!

– Пройдем - отмахнулся рукой Рыбак.
– Ничего страшного.

– Ну конечно, вам все не страшно, - начала сердиться хозяйка.
– И стреляют вас - не страшно. И что

мать где-то убивается - ничего. А нам... Зелья надо сварить, напиться, вспотеть. А то вон кладбище

рядом.

– Кладбище - не самое худшее, - кашляя, сказал Сотников.

Он как-то нехорошо оживился после короткого забытья, наверно, от температуры резко

раскраснелись щеки, в глазах появился лихорадочный блеск, неестественная порывистость сквозила в

его движениях.

– Что же еще может быть хуже?
– допытывалась Дёмчиха, убирая со стола миски.
– Наверно ж, в пекло

не верите?

– Мы в рай верим, - шутливо бросил Рыбак.

– Дождетесь рая, а как же.