Джулия озорно пригрозила:

– Нон, нон!

Остатки они доели сообща. Встав с травы, Иван поднял лежавшую в маках тужурку.

– Айда?

– Айда, - согласно подхватила она.

Довольные друг другом и как-то сблизившиеся, они пошли дальше. Джулия доверчиво положила руку

на его плечо.

– Земляника - это хорошо, - сказал он, нарушая тихое, доброе, но почему-то неловкое молчание.
– Я

до войны не одно лето ею кормился. Земляника да молоко.

– О, руссо - веджитариани!
– удивилась она.
– Джулия нон веджитариани. Джулия любиль бифштекс,

спагетти, омлет.

– Макароны еще, - добавил он, и оба засмеялись.

– Я, я, макарони, - подтвердила она и задорно поддразнила: - А руссо земляньико?

– Бывает. Что ж поделаешь, когда голод прижмет, - невесело согласился Иван.

Джулия удивленно взглянула на него.

– Почему голяд? Почему голяд? Русланд как голяд? Русланд само богато? Правда?

– Правда. Все правда.

– Почему голяд? Говори!
– настаивала она, заметно встревоженная его словами.

Он помолчал, ступая по траве и нерешительно соображая, стоит ли говорить ей о том, что было. Но

он уверовал уже в ее ласковое расположение к нему, потянулся к ней сам, и потому в нем начала

пробуждаться давно уже не испытываемая потребность в откровенности.

– Случается, когда неурожай. В тридцать третьем, например. Траву ели...

– Вас траву?

– Какую траву?
– он нагнулся и сорвал горсть травы.
– Вот эту самую. Без цветов, конечно. С голоду

отец умер.

Джулия удивленно остановилась, строгое ее лицо помрачнело. Испытующе-подозрительным взглядом

она смотрела на Ивана, но ничего не сказала, только выпустила его руку и почему-то сразу замкнулась.

Он, опечаленный невеселым воспоминанием, тихонько зашагал дальше.

Да, голодали, и не только в тридцать третьем. Спасала обычно картошка, но и ее не всегда хватало

до новой. После смерти отца в семье осталось четверо детей. Иван старший. Он вынужден был растить

с матерью ребят, кормить семью. Ой, как нелегко это досталось ему!

Он задумчиво шел, поглядывая вниз, где мелькали в траве сизые колодки на ее ногах и тихо

шевелились, плыли на ходу две короткие тени. Джулия, однако, начала отставать, он почувствовал

какую-то перемену в ее настроении, но не оглядывался.

– И Сибирь биль? Плёхой кольхоз биль?
– с каким-то вызовом в неожиданно похолодевших глазах

заговорила девушка.

Почти в испуге он остановился и внимательно посмотрел на нее:

– Ты что? Кто тебе сказал?

– Один плёхой руссо сказаль. Ты хочешь сказаль. Я зналь!..

– Я?

– Ти! Говори!

– Ничего я не хочу. Что я тебе скажу?

– Ну, говори: Джулия нон правда. Джулия ошибалась!

Он смотрел на девушку - лицо ее стало злым, глаза остро блестели, ее недавнее расположение к

нему исчезло, и он напряженно старался понять причину этой ее перемены, так же как и смысл ее

неприятных вопросов.

– Ну говори! Говори!

Видно, действительно она что-то уже услышала, возможно, в лагере, а может, еще в Риме. Но он

теперь не мог ничего объяснить ей, он уже жалел, что упомянул про голод.

– Биль несправьядливост?
– настойчиво спрашивала Джулия.

– Какая несправедливость? О чем ты говоришь?

35

– Люди Сибирь гналь?

– В Сибирь?

Он испытующе вгляделся в ее колючие глаза и понял, что надо или сказать правду, или что-то

придумать. Однако лгать он не умел и, чтобы разом прекратить этот разговор, неласково буркнул:

– Когда раскулачивали - гнали.

Джулия с горечью закусила губы.

– Нон правда!
– вдруг крикнула она и будто ударила его взглядом - столько в ее глазах было горечи,

обиды и самой неприкрытой враждебности.

– Нон правда! Нон! Иван - Влясов!

Она вдруг громко всхлипнула, прикрыла руками лицо. Иван испуганно подался к девушке, но она

остановила его категорическим гневным: «Нон!» - и побежала по склону в сторону. Он стоял, не зная, что

делать, и лишь растерянно смотрел ей вслед. Мысли его вдруг спутались. Он почувствовал, что

произошло что-то нелепое, недоговоренное и дурное, но как исправить это - не знал.

Джулия добежала до голого взлобка, взобралась на него и, скорчившись, подогнула колени. На него