– А почему не хотела?

– О, то биль уно сегрето.

– Какой секрет?

Она, бросая смешливые взгляды то по сторонам, то исподлобья на него, сосала корку, а он сидел,

уставившись в землю, и дергал с корнями пучки травы.

– О, сегрето! Маленько сегрето. Джулия любиль, любиль... как ето русско?.. Уно джовинотто - парень

Марио.

– Вот как?
– сказал он и отбросил вырванный пучок травы, ветер сразу рассеял в воздухе травинки.

Иван повернулся боком. Теперь он почему-то не хотел смотреть на нее и лишь мрачно слушал. А она,

будто не чувствуя этой перемены в нем, говорила:

– Карашо биль парень. Джулия браль пистоля, бежаль Марио Наполи. Наполи гуэрро, война.

Итальяно шиссен дойч. Джулия шиссен, - она вздохнула.
– Партыджано итальяно биль мало, тэдэски

мнёго.

– Что, против немцев воевали?
– догадался Иван.

– Си. Да.

– Ого!
– сдержанно удивился он и спросил: - А где же теперь твой Марио?

Она ответила не сразу, поджав колени к груди, гибкими руками обхватила длинные ноги и, положив на

них подбородок, посмотрела вдаль:

– Марио фу уччизо.

– Убили?

– Си.

Они помолчали. Иван уже превозмог свою скованность, взглянул на нее. Она, став серьезной,

выдержала этот взгляд. Потом глаза ее начали заметно теплеть под его взглядом. Недолгая печаль в них

растаяла, и она рассмеялась.

– Почему Иван смотри, смотри?

– Так.

– Что ест так?

– Так есть так! Пошли в Триест.

– О, Триесте!
– она легко вскочила с травы. Он также встал, с неожиданной бодростью размашисто

перекинул через плечо тужурку. По огромному полю маков они пошли вниз.

Солнце припекало все больше. Тень от Медвежьего хребта постепенно укорачивалась в долине,

знойное пепельное марево дрожало на дальнем подножии горы, окутывало лесные склоны. Только

снежные хребты вверху ярко сияли, выставив, как напоказ, каждое блеклое пятно на своих пестрых

боках.

– Триесте карашо. Триесте партыджано! Триесте море!
– оживленно лепетала Джулия и, очевидно, от

избытка переполнявших ее радостных чувств запела:

Ми пар ди удире анкора,

Ля воче туа, им мэдзо ай фьори31.

Она негромко, но очень приятно выводила напевные слова. Он не знал, что это была за песня.

Мелодичные ее переливы напоминали мерное волнение моря. Что-то безмятежное и доброе,

очаровывая, влекло за собой...

Пэр нон софрире,

Пэр нон морире

Но ти пенсо, э эти амо...32

Иван затаив дыхание слушал этот мелодичный отголосок другого, неведомого мира, как вдруг

девушка оборвала песню и повернулась к нему:

– Иван! Учит Джулия «Катуша»!

– «Катюшу»?!

31 Мне до сих пор слышится

Твой голос среди цветов (итал.)

32 Чтобы не страдать,

Чтобы не умирать,

Я думаю о тебе и тебя люблю... (итал.)

33

– Си. «Катушу».

Ра-а-сцетали явини и гуши,

По-о-пили туани над экой...
–

пропела она, откинув голову, и он засмеялся: так это было неправильно и по-детски неумело, хотя

мелодия у нее получалась неплохо.

– Почему Иван смехио? Почему смехио?

– Расцветали яблони и груши, - четко выговаривал он.
– Поплыли туманы над рекой.

Она со смешинкой в глазах выслушала и закивала головой:

– Карашо. Понималь.

Ра-асцетали явини и груши...

– Вот теперь лучше, - сказал он.
– Только не явини, а яблони, понимаешь? Сад, где яблоки.

– Да, понималь.

С усердием школьницы она начала петь «Катюшу», отчаянно перевирая слова, и оттого ему было

смешно и хорошо с ней, будто с веселым, ласковым, послушным ребенком. Он шел рядом и все время

улыбался в душе от тихой и светлой человеческой радости, какой не испытывал уже давно. Неизвестно

откуда и почему родилась эта его радость - то ли от высокого ясного неба, щедрого солнца, то ли от

картинного очарования гор или необъятности простора, раскинувшегося вокруг, а может, от невиданного

торжества маков, удивительно крепкий аромат которых наполнял всю долину. Казалось, чем-то

праздничным, сердечным дышало все среди этих гор и лугов, не верилось даже в опасность, в плен и