кричал небритый, страшный от пыли немец, у ног лежало окровавленное тело Абдурахманова, рядом

громыхал танк, и на секунду Иван потерял тогда самообладание. Эта секунда дорого обошлась ему,

следы от нее в душе и на теле останутся навсегда.

В полку он ничем не выделялся среди других пехотинцев. За прежние бои получил три бумажки с

благодарностью от командования да две медали «За отвагу» и думал, что на большее не способен. И

уже в плену, где некому было ни вдохновлять на героические подвиги, ни награждать, где за малейшее

неповиновение платили жизнью, в нем как-то сами собой проявились дух непокорства, дерзость и

упрямство. Тут он увидел подноготную фашизма и, видно, впервые понял, что смерть не самое худшее

из всех бед на войне.

– Отдаль хляб?
– вдруг раздался над ним голос Джулии.

От неожиданности Иван вздрогнул и, обрадованный, порывисто обернулся.

– Отдаль хляб?
– с прежней напряженностью на лице спрашивала Джулия.
– Ми нон идет Триесте?

Аллее финита? Да?

33 Буквально - расчеловечение, растление, составная часть фашистской идеологии.

37

– Ну что ты!
– сказал он, улыбнувшись.
– Только корку отдал.

Она нахмурила лоб и сосредоточенно уставилась на него. Тогда он вынул из кармана остаток буханки.

– Вот, только корку, понимаешь?

Преодолевая в себе какие-то сомнения, Джулия промолчала. Лоб ее постепенно разгладился.

– Ми идет Триесте? Правда? Нон?

– Пойдем, конечно. Откуда ты взяла, что не пойдем?

На ее лице все еще отражалась внутренняя борьба. Девушка теребила на груди куртку, что-то решала

про себя и вдруг опустилась рядом с ним на землю. Подняв колени, она облокотилась на них и прикрыла

лицо руками. Он сидел рядом, готовый помочь ей, но она, по-видимому, пересилила себя и вскоре,

встряхнув волосами, вскинула голову.

– Руссо! Ти кароши, кароши, руссо, - заговорила она и пожала его руку.
– Нон Власов. Буно руссо.

Джулия плёхо.

– Ну зачем так?
– мягко возразил Иван.
– Зачем? Не надо.

– Очэн, очэн, - не слушая его, говорила Джулия. Видно, что-то она поняла и теперь попросила: - Иван

нон бёзе Джулия...

– Ничего, все хорошо.

Сидя на земле, он осторожно взял в руки ее маленькую шершавую ладошку. Девушка не отняла ее.

– Нон бёзе Иван, - сказала она и впервые взглянула ему в глаза. - Нон бёзе Джулия. Иван знай

правда. Джулия нон знат правда.

– Ладно, ладно... Ты это вот что...

– Джулия очэн, очэн уважат Иван, любит Иван, - сказала она. Его рука, державшая ладонь девушки,

еле заметно дрогнула. Чтобы перевести разговор на другое, он сказал:

– Ты это... Пить не хочешь? Воды, а?

Она вздохнула и умолкла, глядя на него, затаив в глубине широко раскрытых глаз раскаяние и бездну

тепла к нему.

– Вода? Аква?

– Да, воды, - отозвался он.
– Вон там, кажется, ручей. Айда!

Он быстро вскочил, она тоже поднялась, обхватила его руку повыше локтя и щекой сиротливо

прижалась к ней. Другой рукой он погладил ее волосы, но, почувствовав, как она внутренне напряглась,

опустил руку.

Так они не спеша пошли к краю луга.

19

Ручей был неглубокий, но очень бурный - широкий поток ледяной воды бешено мчался, взбивая по

камням желтую пену и бросая ее на влажный каменистый берег. На одном из поворотов он намыл в

траве широкую полосу гальки, перейдя которую Иван и Джулия вдоволь напились из пригоршней, и

девушка отошла к берегу. Иван закатал разорванные собакой штаны и забрался глубже в воду. Ступни

заломило от стужи, стремительное течение могло сбить с ног, но ему захотелось умыться, так как пот

разъедал лицо. Он потер свои колючие, заросшие щеки, намереваясь увидеть отражение в воде, но

бурное течение не давало этого сделать. «Видно, зарос, как бродяга», - с неожиданным беспокойством

подумал он и оглянулся на Джулию.

– Я страшный небритый? - спросил он девушку. Но та не отозвалась - неподвижно сидела в

задумчивости, глядя в одну точку на берегу.

– Говорю, я страшный? Как старик, наверно?

Она встрепенулась, вслушалась, стараясь понять вопрос, и, увидев, что он теребит свои заросшие