видимо, были ею отделены от главного и отодвинуты на задний план. С этого момента для обоих

остались лишь пряный аромат земли, маковый дурман луга и знойный блеск высокого ясного неба.

Среди дремучей первозданности гор, в одном шагу от смерти родилось неизведанное, таинственное и

властное, оно жило, жаждало, пугало и звало.

Лежа на траве, Иван гладил и гладил ее узкую, нагретую солнцем спину, девушка, припав к его груди,

терлась горячей щекой о его рассеченное осколком плечо. Губы ее, не переставая, шептали что-то

непонятное, но Иван понимал все. Счастливо смеясь, он будто застыл в какой-то невесомости; небо

вверху пьянило, кружилось, земля, словно огромное кособокое блюдо, покачивалась из стороны в

сторону, готовая вот-вот опрокинуться, и оттого было сладко, боязно и хмельно.

Время, казалось ему, остановилось, исчезла опасность. У самого лица его жарко горели ее большие

черные глаза. В них теперь не было ни озабоченности, ни страдания, ни озорства - ничего, кроме

властного в своем молчании зова; что-то похожее Иван чувствовал на краю бездны, которая всегда

пугала и влекла одновременно. У него не было сил противостоять этому зову, да он и не знал, нужно ли

сдерживаться. Он снова нащупал губами ее влажный рот, твердые зубы, привлек ее обеими руками и

замер. Стало тихо-тихо, и в этой тишине величественно, как из небытия в вечность, лился, клокотал

горный поток. Хотелось раствориться, исчезнуть в этих ее трепетных объятиях, унестись в вечность

вместе с потоком, впитать из земли ее силу и самому преобразиться в земную мощь - щедрую, тихую,

ласковую...

А земля все качалась, кружилось небо, сквозь полураскрытые веки он близко-близко видел нежную

округлость ее щеки, покрытую золотившимся на солнце пушком; горячей розовостью сияла освещенная

сзади тонкая раковина уха. Невольно он потянулся к маленькой мочке с едва заметным следом от

серьги, тихо нащупал ее зубами. Джулия упруго встрепенулась, взвизгнула. Он выпустил ухо и

почувствовал под своими лопатками ее быстрые, тонкие руки.

По-видимому, разбуженный ее жалобным вскриком, в нем так же растерянно отозвался незнакомый,

чужой тут голос - он заколебался, запротестовал, он чего-то опасался. Однако Иван старался не

слушать, заглушить в себе этот протест, он не хотел ничего знать теперь. В его сознании бурлил,

плескался, шумел горный ручей, во всю глубину гудела земля, трубным хором вторил ей настойчивый и

властный - порыв души...

И земля напоила его своими извечными соками, неуемной силой налилось тело. Он бережно

обхватил девушку, и земля с небом поменялись местами. Теперь уже ничто не имело значения - в его

руках была она. Она - загадочная и неведомая, потонувшая в ярком сиянии маков, притихшая,

маленькая, ослабевшая и такая властная - над землей, над собой, над ним.

Где-то совсем близко под ними, казалось в глубинных недрах земли, гудел, бурлил, рвался шальной

поток, он звал, увлекал в свои непознанные дали. Джулия забилась в его руках, на широко раскрытых ее

губах рождались и умирали слова - чужие, родные, такие понятные ему слова.

Но какое значение имели теперь слова!

41

И земные недра, и горы, и могучие гимны всех потоков земли согласно притихли, оставив в мире

только их двоих.

21

Он проснулся, испугавшись при мысли, что уснул и дал исчезнуть чему-то необыкновенно большому и

радостному. Приподняв голову, сразу же увидел Джулию и улыбнулся оттого, что испуг его оказался

напрасным - ничто не исчезло, не пропало, даже не приснилось, как показалось вначале.

Впервые за много лет явь была счастливее самого радостного сна.

Джулия лежала ничком, уронив голову на вытянутую в траве руку, и спала. Дыхание ее, однако, не

было ровным, как у сонных людей, - порой она замирала, будто прислушиваясь к чему-то, прерывисто

вздыхала во сне.

Полураскрытые губы ее шевелились, обнажая влажные кончики зубов. Он подумал сначала, что она

шепчет что-то, но слов не было, губы, видимо, только отражали ход ее сновидений и так же, как и щеки и

брови, слегка вздрагивали. Все эти сонные переживания ее были преисполнены нежности, наверно,